Приглядываясь к плакатам, Костя решил пересечь площадь и перейти на бульвары. Он уже поравнялся с Пушкиным, как вдруг что-то случилось. Якорев даже не понял хорошенько, что именно. То ли кто-то из митингующих зажег фаер, то ли в сторону автобусов полетел помидор, словом, случилось нечто, нарушившее наконец равновесие. Дальше время разогналось до беспощадной перемотки. Омоновцы, которые минуту назад неподвижно стояли со стеклянными (или плексигласовыми) глазами, ожили и бросились в толпу. Кто-то отбивался рюкзаком, кто-то бросал в милиционеров плакатиками, а омоновцы, молотя дубинками, выхватывали людей и волокли к автобусам. В считанные мгновенья Костя оказался в людском водовороте и почувствовал, как кто-то вцепился ему в рукав. Он оглянулся, увидел блестящий шар шлема и злые молодые глаза бойца. Омоновец был ниже ростом, Костя рванул руку, чувствуя, как от манжета рубахи отрывается пуговица, а к лицу приливает волна ярости.
– Вы что творите! – крикнул он, но тут подбежали еще два бойца, один из которых ударил Костю по шее дубинкой.
Снова – уже с двух сторон – схватили за руки, заломив одну за спину и потащили к автобусу. Через четверть часа в автобусе оказалось около тридцати человек, по большей части молодые ребята, но не только. На одном из передних сидений очутился дедок лет семидесяти с бурой от загара шеей и красной ленточкой, приколотой к лацкану пиджака.
– А давайте споем, – громко предложил дед и, не дожидаясь согласия, завел:
Очевидно, ветеран полагал, что молодежи пионерская песня окажется ближе, чем «Интернационал» или «Марсельеза». Молодежь отнеслась к песне положительно, но слов не знала. Поэтому две девчонки, сидевшие недалеко от Кости, звонко запели:
Эту песню знали почти все, и автобус грянул:
Как ни удивительно, омоновцы не пытались прекратить этот хоровой бунт, и машина тронулась с места, до отказа набитая вызывающим криком:
Через несколько минут колонна автобусов разделилась, развозя задержанных по разным изоляторам. Машина, в которой везли Якорева, попетляв у Белорусского вокзала, нырнула в пресненские задворки и спустя четверть часа приостановилась у ворот, которые разъехались и втянули автобус в небольшой дворик. Задержанных провели по коридорам, выкрашенным голубой краской, и растолкали по камерам. Якорев чувствовал, что соглашаться с любыми действиями милиционеров – значит принять лишение свободы и сотрудничать в этом лишении. Каждое соприкосновение с милиционерами он сопровождал протестующими комментариями: «Вы не имеете права отнимать документы», «Мне следует выпивать два литра воды в день. Обеспечьте, пожалуйста, нас всех водой», «Когда нам выдадут белье?» Подсознательным содержанием всех этих замечаний было: «Отпустите нас на волю, чтобы мы могли жить обычной нормальной жизнью, для которой здесь, в изоляторе, не создано необходимых условий».
Он нарывался, ждал ответа конвоиров и охранников, но те не реагировали на его слова вовсе или отвечали односложно. К удивлению Кости, его новые товарищи, которые шумно митинговали на площади, здесь разговаривали только друг с другом, в конфликт с милицейскими не вступали.
Арестованных по одному вызывали в маленькую комнату, где за письменным столом сидел немолодой офицер. Он задавал вопросы, неторопливо заполняя строку за строкой в протоколе: фамилия, имя, отчество, место учебы, место работы, дата рождения, привлекался ли раньше к ответственности… Бурча ответы, Костя представлял, как известие о его задержании доходит до матери, отца, деда, как об этом узнают на работе и в институте, как о случившемся расскажут Марьяне Силицкой и Кате Фонвизиной. Заполнив протокол, дежурный снял трубку и спросил: «Володя, эти твои не ушли? Пусть заглянут. Для изъятия». Через минуту дверь отворилась, и в комнату вошли два молодых смуглолицых мужчины. То ли дворники, то ли сотрудники столовой. Костю обыскали, вынули из карманов куртки, из рюкзака все, что оказалось при нем. Опять записывали в протокол: рюкзак серый, два отделения, телефон «нокиа», книга на английском языке (офицер старательно перерисовывал непонятное название: Richard Dawkins. The God Delusion[33]), таблетки «Линекс», ручка шариковая, игрушка мягкая (обезьяна). То, что милиционер видел, трогал, описывал обезьяну, подарок Марьяны, было неприятнее всего.
