Тагерта лишали покоя вопросы: что надеть, как рассказать родителям о любви к дочери, просить ли ее руки? Вообще сейчас кто-нибудь просит руки дочери у родителей или это такая степень старомодности, при которой очевидно, что у просящего не все дома?
По учительской привычке он явился минут за пять до назначенного времени и давал круги по двору, чтобы немного опоздать. Женщины, сидевшие на лавочках у подъездов, с равнодушным любопытством провожали взглядом фигуру в костюме и блестящий пакет, украшенный восточным орнаментом. Тагерту было жарко, сердце колотилось: «Жених-доцент явился к невесте-студентке. Что за нелепая комедия!» Наконец, вздохнув и мысленно перекрестившись, он вступил в подъезд, куда так часто пробирался тайком. Еще не дойдя до площадки, он услышал знакомый собачий лай. Напоследок оглядев себя, позвонил. Сердце пыталось удрать из груди, из подъезда, из космоса.
Дверь отворила бабушка. Она была в том самом темно-вишневом бархатном платье, в каком Тагерт видел ее в первый раз, аккуратно причесанная, с ярко накрашенными губами. Больше гостя не встречал никто.
– Ну здравствуй, Сереженька, – сказала бабушка шепотом. – Не целую, чтобы не испачкать. Лиечка скоро выйдет из ванной, хотя мне кажется, она там уснула.
Из кухни послышался негромкий женский голос:
– Что, сволочь, теперь ты довольна?
Как ни удивительно было слышать подобные речи в первые секунды жениховского визита, поразили Тагерта не они, а та нежность, с какой их произносила невидимая женщина. Щеки бабушки покраснели сквозь румяна.
– Проходите, Сереженька, – от волнения Галина Савельевна перешла на «вы», – не принимайте на свой счет. Это кошка, Норушка, – дрянь такая! – ободрала новые ламбрекены.
В ту же минуту отворилась дверь ванной, и оттуда явилась Лия в ярко-зеленой гавайской рубашке и обтягивающих брючках из ненатуральной змеиной кожи. Она произвела эффектный жест, каким завершают танец эстрадные дивы.
– Ты помнишь чудное мгновенье, перед тобой явилась я! – произнесла она; в реплике не было вопроса, только победная утвердительность.
– Мы уж думали, тебя в водосток смыло, – проворчала бабушка.
– Я оседлала волну, – сообщила внучка, гладя Фунта, явившегося с очередным приветствием. – А чего вы в прихожей толпитесь? Страшно?
Она негромко засмеялась – как он любил этот воркующий смех! – и стало немного легче. В светлой – слишком светлой! – кухне за столом сидели Лиины родители и Поля, младшая дочь, которых Тагерт видел на десятках снимков. Едва он вошел в кухню, сидевшие застыли в принужденной приветливости, точно за секунду до щелчка фотокамеры.
– Мама, папа, Лина, это Сережа, – начала Лия. – Он преподавал мне латынь.
Тагерт покраснел.
– Сережа, это Герман Яковлевич, мой папа, это Екатерина Валентиновна, моя мама, а это Полина, наш домашний любимец.
– Чего это я любимец? – возмутилась Лина, крепкая девочка лет двенадцати. – Может, это ты любимец?
– Верно, меня все обожают, – снисходительно согласилась Лия.
– Хватит препираться, лучше помогите накрыть на стол, – сказала Екатерина Валентиновна куда менее нежно, чем когда называла кошку сволочью.
Тагерта усадили за стол. Разговор, впрочем, вела, главным образом, бабушка, и если бы не ее голос, на кухне воцарилась бы тишина. Она вспоминала смешной случай из жизни Лии и Лины или историю про первое появление Фунта с явным намерением вовлечь в разговор Лииных родителей. Екатерина Валентиновна, миниатюрная брюнетка со строгими чертами восточного лица, изредка вставляла короткие замечания, касающиеся то бабушкиных рассказов, то посуды, которую дочери доставали с полок и из шкафа.
Герман Яковлевич, невысокий мужчина с лицом невыспавшегося вельможи, не только молчал, но и избегал смотреть на гостя, точно этот взгляд мог бы обременить его ненужными и даже обидными обязательствами. Тагерт легко представлял, как Герман Яковлевич направляет армию на войну, диктует указ о введении налога на усы или, положим, отправляет на казнь нерадивого гражданина, к примеру самого же Тагерта.
– Лия, Линочка, чего вы столько тарелок выставили? – удивилась Галина Савельевна. – У вас инвентаризация? Нас тут всего – раз-два-три… шесть человек.
Сергей Генрихович отметил, что его посчитали вместе с членами семьи и благодарно посмотрел на бабушку.
– Сейчас придут Баркины, – проговорил Чеграш-отец.
– Да ну? Вот так новость, – отвечала бабушка, пытаясь не показывать растерянности: очевидно, приглашение Баркиных стало для нее сюрпризом.
Выходило, что вечер посвящен вовсе не знакомству с Тагертом. Прием гостей, званый ужин, где Лиин жених всего лишь один из гостей. С одной стороны, проглядывало явное вероломство родителей. С другой – так гораздо проще. Тагерт ощутил горьковатую легкость: вот и хорошо, ну и пожалуйста. Не то разговор неизбежно превратился бы в опрос с неловкими паузами, полуудачными шутками, со всеми прелестями жанра «знакомство с родителями».
