Через минуту затрезвонили в дверь, залаял Фунт, на сей раз все поднялись из-за стола и направились в прихожую встречать гостей. Посреди компактной толпы Чеграшей явилась супружеская пара: маленькая аккуратная женщина с добрым немолодым лицом и ее муж – великан с разлохмаченной русой шевелюрой и бородой, в черном артистическом беретике, державший на весу зачехленную гитару и матерчатую сумку. По красному лицу, по беретику, почему-то и по сумке тоже было видно, что Баркин – художник. В прихожей сделалось тесно, громко, весело. Не настолько тяжелы эти родители, если позволяют себе дружить с таким вот Баркиным, подумал Тагерт, стоявший в прихожей позади всех.
За столом гулял разноголосый шум, в котором тон задавали бабушка и Толя Баркин, говоривший точно со сцены. Баркин и впрямь оказался художником, а у Людмилы, его супруги, была небольшая мастерская по ремонту и пошиву постельного белья. Эксклюзивного, добавлял Толя и со значением поднимал великанский красный палец. Люда улыбалась так же скромно, как разговаривала и ела. От нее пахло вечерними духами, театром, музыкой на летней террасе. От художника пахло чесноком и пиджаком, какой носят бессменно. Такой запах бывает у стариков, ведущих здоровый образ жизни, почитающих народную медицину и не имеющих в виду производить впечатление на кого бы то ни было. Говорил он немного невпопад, но так празднично, весело и громко, что логика бы здесь только помешала.
– Толя, – спрашивала бабушка, – а ты помнишь, как Фунтик в первый раз тебя встретил? Он такое, не к столу будь сказано, озеро напрудил…
– На выставку, – басил Баркин, – все силы на выставку. А когда – как бог даст и рак на горе свистнет.
Тагерт, сидевший рядом, пришелся Баркину по душе, и тот следил, чтобы у латиниста были полны бокал и тарелка. Особенно бокал. После двух тостов – за гостеприимных хозяев и за королеву, Галину Савельевну, Тагерт почувствовал себя свободно и участвовал в общем разговоре блеском глаз и понимающими усмешками. Лия, когда ей удавалось сесть, спешно, но не особенно скрываясь, гладила его по руке. Эти жесты безо всяких сговоров и условий как бы узаконивали пару в глазах остальных.
Гитара стряхнула с себя черный чехол, Толя попробовал струны, и хотя гитара не строила, загрустил глазами, вздохнул и запел. Каждая новая песня начиналась по просьбе, даже по мольбе бабушки или Екатерины Валентиновны. Впрочем, долго Толю Баркина уговаривать не приходилось. Взгляд его наполнялся нежной благодарностью – хорошо, что не забыли такую песню! – он трогал колки и брал первые, пробные аккорды. Играл он неумело, но уверенно, пел громко, звук выходил гулкий, точно племенной бык мычал в карстовой пещере. Но при всей безыскусности Толино пение наполняло кухню жизнью, минувшей и настоящей, точно на время звучания песни наступала какая-то другая весна, в которой оказывались молоды не только Лиины родители, но и бабушка, Галина Савельевна. В бокалах готически искрились хмельные рубины, за столом улыбались, и без всяких объяснений и переговоров ткалось согласие, сближающее пирующих в благодарном дружелюбии.
Потом Лия и Лина выхватили Тагерта из-за стола и повели в свою комнату показывать Лиин школьный дневник, а также Полинину коллекцию наклеек «Спайс герлз». Несмотря на то что Лия числила себя во взрослых, они с младшей сестрой спали в одной комнате на одинаковых кроватях, застеленных одинаковыми покрывалами, пошитыми, вероятно, в мастерской Люды Баркиной. На подоконнике, на полках книжного шкафа, даже на полу восседали игрушки: зеленый осьминог с печальными итальянскими глазами, маленькая горилла с черным кожаным животом, короткошеий жираф и несколько кукол, удивленно уставившихся в пустоту перед собой. Игрушки в комнате невесты поразили Тагерта. Он словно чудом успел заглянуть в дни недавнего и не вполне завершившегося детства возлюбленной.
– Сережа, скажите, Лия хорошо у вас училась? – спросила младшая сестра, хитро глядя на старшую.
Изящным движением Лия дотянулась до игрушечного жирафа и запустила им в Лину:
– Конечно, в герлфрендс к Сергею Генриховичу огромный конкурс, плохих студенток даже не допускают, правда, Сергей Генрихович?
– Хорошие студентки не бросаются жирафами в младших сестер.
Тагерт смущенно улыбался и молчал. Лия сморщила нос:
– Не знала, что есть такая народная примета. Пойдемте ко всем, а то нас потеряют.
Лия поднялась и протянула руку Тагерту. С кухни доносилось:
Какой странный вечер, подумал Сергей Генрихович. Свет на кухне больше не казался чрезмерным. На всех лицах теплилась та печаль, которую так сладко пережить сообща.
