Вся операция по забору пробы заняла пятнадцать минут — и то лишь потому, что мы не спешили.
Дирижабль тронулся и медленно поплыл к северу. В пятидесяти метрах от берега он опять завис над поверхностью.
Вика отметила место на карте.
— Получается? — спросила она нас, подняв вторую пробу.
— Безусловно, — согласился отец.
Я не ответил ничего. Потому что смотрел, как к нам приближался огненный шмель. Или стрела. Или игла. Или даже вампир. Не очень-то разберешь, какой ракетой тебя собираются сбить, когда видишь её фас.
Авиаторы видели ракету тоже. Мы начали маневр расхождения, но — не успели.
Куда ударила ракета, я не разглядел. Не до того. Сдернул Вику на пол, крикнул Романову, чтобы ложился — и сам забился в угол. Угла, впрочем, не было: проектировщик дирижабля предпочитал овалы.
Заработал пулемет, опять не скажу какой, «Корд», «Утёс» или устаревший, но по-прежнему смертоносный Дегтярев-Шпагин.
Я не думал, что обшивка гондолы представляет серьезное препятствие для пули двенадцатого калибра. Но пулемётный обстрел — это математика. Вероятность. При стрельбе по воздушной цели очередями преобладает разброс пуль в вертикальной плоскости, потому вероятность попасть в горизонтальную цель ниже, чем в вертикальную — так, по крайней мере, уверяют баллистики-теоретики.
Из гондолы в озеро хлынула вода — этак с тонну, с две, впрочем, легко могу ошибиться. Полагаю, какой-нибудь экстренный балласт. Мы быстро поднимались и, одновременно, летели прочь, совершая всяческие непредсказуемые пируэты. После короткой заминки возобновился пулемётный обстрел. Я лежал и считал — двадцать один, двадцать два — начав с двадцати. Так быстрее. Доживем до тридцати? Дожили. До сорока? Пока живы. Сорок семь, сорок восемь…
Здесь, в нижнем отсеке, в отличие от салона, навигационного табло не было. Если уходим на сорока — хотя бы — это десять, нет, одиннадцать метров в секунду. Но под нами пока озеро, хотя до поверхность уже далеко, сто метров с лишкой, и лишка растет. Шестьдесят три, шестьдесят четыре — ага, тайга под нами.
Пулемет снова замолчал. Вышли из зоны обстрела? Или перезаряжают?
Когда я досчитал до сотни, затеплилась надежда — ушли. Если, конечно, не пустят вслед ещё одну «Иглу» — если первая ракета была «Иглой». Дирижабль продолжал выделывать непредсказуемые траектории противозенитного маневра, и я приподнялся не без труда. Осмотрелся. В обшивке на уровне груди и выше — несколько отверстий, всё-таки попали. Не зря ложились.
Вслед за мной стал подниматься и Алексей Александрович.
Я тут же лег обратно и только потом сказал:
— Так надёжнее.
Романов все-таки сел, но когда и Вика решила подняться, он опять улегся и тоже сказал:
— Рано.
Так мы и пролежали три минуты. Потом Алексей Александрович все-таки встал. А я сел. Торопиться ни к чему.
Романов щелкнул переключателем, установленном на переборке — не какой-нибудь сенсорной штучке, а солидным, из тридцатых годов.
— Алло, управление, что случилось?
В ответ лишь негромкий шум.
Романов дважды повторил запрос, но никто не отвечал.
— Я поднимусь в салон, — сказал он нам, и ступил на винтовую лестницу.
Я последовал за ним.
В салоне — тоже с десяток пулевых отверстий. Нет, стрелял пулеметчик метко, но целился в отсек управления. И преуспел. Оба аэронавта были мертвы: даже одна-единственная пуля 12,7 для человека смертельна, а их в каждого аэронавта попало несколько. И разрушений обстрел причинил немалый.
Если бы мы находились в вертолёте, то погибли бы непременно. А так — живы и даже куда-то летим. Нет, мёртвые не управляли дирижаблем, не двигали рычажки. Перед гибелью аэронавты задали управлению команду на противозенитный маневр, и он выполнялся неуклонно.
Романов вошёл в отсек аэронавтов, быстро, без сантиментов, освободил правое кресло от тела, сел в него, не обращая внимание на кровь, и взялся за рычаги управления.
— Оболочка пробита, мы теряем гелий, — сказал он совершенно спокойно.
Теряем гелий? Действительно, подниматься перестали. Табло в салоне осталось неповрежденным и работало. Высота четыреста двадцать метров, скорость восемьдесят семь километров в час. Направление полета — запад. То есть мы не приближаемся к Замку, а, скорее, удаляемся.
Романов изменил курс и прибавил скорости. Высота пока сохранялась. Я, чтобы не стоять над душой, вернулся в салон и уселся в кресло. И Вика, умница, тоже — не стала охать, кричать, а забралась в кресло с ногами и молча плакала.
Я решил, что обошлось, что мы доберемся до Замка, пусть и на одном крыле, но дирижабль начал снижаться.
— Критическая потеря, — сохраняя невозмутимость, сказал Романов. — Будем садиться.
И он сбавил скорость. Понятно, приземляться на скорости в сто пятьдесят километров — это пусть самолеты на аэродроме. А мы в тайге.
Показалась поляна. Очень вовремя. Или Романов специально к ней и правил, в чем я уверен совершенно.
— Сейчас мы приземлимся. Возможно, потрясет. Пристегнитесь, — скомандовал Алексей Александрович.
