Пристегнуться? Да, оказывается, у кресел были ремни, оформленные под декоративные элементы. Наверное, они, ремни, на дирижаблях имеют название, но чего не знаю, того не знаю.
Вика показала, что и как. Впервые летала она на дирижабле или нет, не знаю, но, похоже, видела прототип раньше. Конечно, видела — раз так уверенно работала на заборе проб воды из озера. Возможно, он, именно этот дирижабль, ей бы потом и достался, Романову такой подарок сделать, что учителю купить новорожденной дочке погремушку. Даже проще.
— Папа сумеет приземлить дирижабль. Сбросит якоря, те сцепятся с землей, мы и сядем, — Вика сумела собраться. Теперь она успокаивала меня. Правильно. Лучший способ избавиться от собственного страха — позаботиться о других.
Мы опускались медленно, куда самолету. Наконец, гондола коснулась земли. Но потребовалось десять минут, пока Романов разрешил нам встать.
Он вышел из кабины аэронавтов.
— Выбираемся и будем ждать снаружи. Но сначала нужно одеться, — Романов откинул стенную панель, за которой оказался шкафчик, вытащил три пакета.
— Это от клещей, от всяких комаров, от дождя — опять пришла на выручку Вика.
В пакетах оказались бахилы и плащи. Ткань прочная, надёжная. И расцветка интересная. С лица плащи ярко-оранжевые, «спасайте меня все!», с изнанки — камуфляжные, «человек-невидимка».
Клещи, а пуще клещевой энцефалит — штука опасная. И спрятаться при случае — тоже хорошая идея. Мы-то не по-таёжному одеты. Думали, полетаем в комфорте, а оно вон как обернулось.
Я натянул на ноги бахилы, надел плащ. Камуфляжем наружу.
Романов посмотрел на меня, но ничего не сказал. Не успел. Сказала Вика:
— А почему не оранжевой стороной? Оранжевой заметнее!
— Армейская привычка, — ответил я. — А заметить нас заметят. Дирижабль, он вон какой, попробуй, не заметь.
Вика посмотрела на отца.
— Верно, — Алексей Александрович тоже одел плащ на манер человека-невидимки.
— А я так буду, ярко, — начала разворачивать плащ Вика.
— Не стоит. Уж раз мы — отряд, то давай без раздрая.
Одевшись, мы напоминали то ли спасателей, то ли охотников на привидений.
— К нам вылетает вертолет. Будет через двадцать минут, — сказал Романов.
И достал — только из другого шкафчика «Сайгу». Достал и повесил на плечо. Понятно, кто главный?
Вика спустилась вниз, вернулась с рюкзачком — так, килограмма на три, на четыре.
А мне пришлось взять рюкзак с питанием. Три пластиковые бутылки воды и сухие пайки. Для двадцатиминутного ожидания многовато, но я не спорил. Всё правильно, двадцать минут запросто могут превратить и в два часа, и в двадцать два.
Мы спустились по трапу.
Дирижабль реагировал вяло, похоже, газа вышло изрядно.
Романов повел нас к деревьям, до которых было метров сто. Шли быстро.
Зашли в тайгу, но неглубоко, на пятнадцать шагов. Вокруг нас берёзы, словно не в Сибири мы, а под Москвой. Светло, тут бы пикник устроить. Но нам не до пикника. За деревьями громада дирижабля возвышалась, как цирк. Тот самый, казанский. Пробоина казалась совсем небольшой, а пулевых отверстий и вовсе не разглядеть с такого расстояния. Я прикинул. Около двух метров в поперечнике пробоина-то. Но это снаружи. За жесткой оболочкой дирижабля скрываются изолированные секции с газом, и что с этими секциями, отсюда не видно. Ладно, не мне его чинить.
Я присел, пощупал траву. Сухая.
— Что-то меня ноги не держат, пожалуй, прилягу, — сказал я. — Не каждый день попадаешь под огонь, — и я лёг. Мало ли. Конечно, под каждым деревом в тайге засаду не поставишь, а всё-таки, всё-таки.
Романов не лёг, но сел. Вика устроилась рядом.
— Считаете, в нас кто-то стрелял? — сказал Алексей Александрович.
Вопрос застал меня врасплох.
— То есть стреляли в нас? — поправился Романов.
Опять у меня не нашлось ответа.
— В смысле — намеренно? Именно мы были целью?
— Не думаю, что нас с кем-то спутали, — наконец пришли нужные слова. Действительно, много ли дирижаблей летает над тайгой? Что над тайгой — над целой планетой?
— Вот и я не думаю, — спокойно согласился Романов.
Его спокойствие волновало столь же, сколь и недавний обстрел. Не должен человек быть спокойным после того, как по нему, по его дочери, по людям, к нему близким если не в душе, то в пространстве, выпустят ракету и несколько пулемётных очередей. У него должны трястись руки, дрожать голос, путаться мысли. И боевые командиры под обстрелом не могут удержаться от эмоций, так то боевые командиры. А Романов служил срочную в Советском Союзе, в Москве, Афган его миновал. И, тем не менее, хладнокровен, словно смотрит на ситуацию со стороны.
— Они хотят нас убить? Опять? — Вика, глядя на отца, тоже держалась. Спокойствие заразно.
— Хотят. Они всегда этого хотят. С тех самых пор.
Кто «они», мне не сказали. Время не пришло, я сам должен догадаться, или же это вовсе не моего ума дело. Разговор отца и дочерью, а я — непричастный свидетель.
Оно бы и неплохо быть непричастным, но только ведь и в меня стреляли. Какая уж тут непричастность.
