Вольфганг обнял всхлипывающую актрису, а она была так поглощена своим горем, что даже не заметила этого и не оттолкнула его.
– Послушай, Кларисса, – обратился к ней Олле. – Здесь никого не должно быть, когда придет полиция, а может, и солдаты. И в лучшем случае они отведут тебя в ночлежку, к бродягам и побирушкам. Ты этого хочешь?
– Нет, не этого, – пуще прежнего разрыдалась дива, – не этого! Я хочу, чтобы все было по-прежнему, как раньше. Мы все жили вместе, в мире и покое…
Павел решил попробовать утешить ее:
– Нет места более мирного и покойного, чем Маришкина деревенька. Честно! – пробасил он. – Речка Флог там уже не такая бурная, как выше в горах, а течет смирно, блестит вся. Луга там зеленые-зеленые, что твои туфельки с бантами, и лежат они, как только взгляда хватает. Сойки и соловьи поют – заслушаешься, а когда из-за гор показывается рассветное солнце… залюбуешься. Эх, нет ничего лучше! Сейчас как раз лето настает, это самое доброе время, самое радостное. Встретит вас Маришка, побежит навстречу, кудряшки золотые так и прыгают. Скажет: «Ну вот ты и дома, мой хороший!» – Тут он замолчал и отвернулся.
Через несколько тихих минут все покинули сцену. До рассвета было еще далеко.
«Они стерпели, и я стерплю», – думала Луиза, пока шило раз за разом прокалывало ее кожу. Зубы она сжала так, что те, казалось, должны были вот-вот раскрошиться. От кольщика пахло перегаром и немытым телом. Он склонился к самой ее ноге, свесив сальные патлы, и крепко держал, чтоб не дергалась. Олле был рядом и держал девушку за руку. Его пальцы она тоже стискивала до хруста, будто это могло хоть немного ослабить боль.
Как оказалось, Чайка уже имела метку и даже продемонстрировала След людям Короля, хотя наотрез отказалась объяснять, где и при каких условиях получила его.
Луиза была последней, кто решился. В Хёстенбурге нельзя было оставаться, к тому же она боялась оказаться в одиночестве и потерять друзей. Потерять Чайку, Братьев, Павла, Олле и даже заносчивого Фабиана. Даже озлобленного на весь свет Нильса. Ей стало немного жаль его после встречи с Теодором.
Шило, забивавшее чернила под кожу, мерно поднималось и опускалось, точно игла в швейной машинке. Луиза едва сдерживала стоны – ей было стыдно показывать слабость.
– Держись, Луковка, – ободряюще бормотал Олле. – Потерпи, милая…
Наконец пытка прекратилась.
– Все, – буркнул угрюмый кольщик и небрежно отер ступню Луизы от остатков чернил и выступивших капелек крови. – Чистой тряпкой обвяжи. И чесаться не смей, – он повторил те же слова, которые сказал и остальным до нее.
Грубый, топорно выполненный рисунок был теперь прямо под выступающей косточкой щиколотки: узкая лапка с четырьмя когтистыми пальчиками чернела на фоне островка покрасневшей, раздраженной кожи. Почему именно крысиный след? Не потому ли, что его не так-то просто увидеть, если не знаешь, где искать? Или потому, что крысы всегда живут неподалеку от людей и питаются тем, что удастся украсть? Как бы то ни было, след останется с ней навсегда, на весь остаток ее непредсказуемой жизни. Если только она не потеряет ногу в своих путешествиях…
От этих мыслей Луизу передернуло, и, неверно ступая, она поспешила покинуть комнату, где делали татуировку. За дверями ее поджидала Чайка.
– Живая? – с сомнением в голосе осведомилась подруга.
– Почти. И как ты это вынесла? Ужасно больно…
Миниатюрная картежница как-то странно посмотрела на нее, а затем взяла за руку и потянула в одну из гримерок. Там она прикрыла дверь и разулась.
– Только не вопи! – хмуро предупредила она.
Облизнув большой палец, она потерла край татуировки, и он тут же стал размазываться, стираться.
– Но она… не настоящая! Чайка, почему?
– Его люди… Это они моего папку порезали. – Чайка смотрела в сторону и хмурилась. – Нельзя так. Это все равно что плюнуть в могилу. Ты меня понимаешь?..
– Ты очень его любила. – Луиза села рядом с ней и крепко обняла.
– Не то чтобы очень, – невесело усмехнулась та. – Ну-ка не распускай нюни, Луковка! Как думаешь, в Иберии девушкам все еще обязательно носить те дурацкие косынки на голове?..
Он озаботился личной охраной лишь после покушения. Теперь у запертого изнутри кабинета Жоакина стояли двое гвардейцев, которые сменялись трижды в день. Их форма не была парадной, как того требовал бы почетный пост, но высокие сапоги, серебряные бляхи на мундирах и поясах, а также похожие на листья гладиолуса штыки на ружьях блестели – в вопросах чистоты и аккуратности Жо был принципиален до фанатизма. Таким он был раньше, таким он остался. Изменилось кое-что другое.
Леопольд старался не смотреть на гвардейцев: на их поглупевших лицах блуждали скользкие ухмылки, которые они неспособны были сдерживать. Гуннива никогда не стеснялась громких звуков, которые являлись частью ее роли фаворитки. Несмотря на отвращение, Лео не мог винить солдат за их улыбочки и переминание с ноги на ногу.
