Он еще раз щелкнул крышкой карманного хронографа с семейным гербом – графский жезл, скрещенный с боевым топором в витиеватом обрамлении лозы хмеля: назначенное время наступило уже пятнадцать минут назад, но она все еще была внутри.
Приглушенные стенами женские стоны стали чуть громче.
– Скоро выйдет, – доверительно сообщил ему один из стражников. – Подождите еще немного, герр Траубендаг.
Леопольд смерил его таким безразличным и спокойным взглядом, на какой только хватило его душевных сил, а затем прислонился к стене, скрестил на груди руки и закрыл глаза. Ему не впервой было ожидать Гунниву под шумной дверью. Впервые это случилось в самом начале осени, когда Жоакин отправил его с поручением в «Корону».
Бордель пестрел всеми раздражающими оттенками розового – от вульгарной фуксии до пыльной розы – и аляповатой позолотой. Множество пуфов, диванов всевозможных размеров и форм, а также крошечных столиков в укромных уголках большого гостевого зала были облеплены, словно бабочками-капустницами, проститутками в одинаковых белых платьях и с напудренными волосами. Между ними копошились, как жуки в навозной куче, их клиенты. Леопольда встретили у самого входа две девицы, забрали его котелок и плащ. Он отказался от сопровождения, но спросил, как ему отыскать хозяйку заведения. Ему сообщили, что фрау Хельга в это время у себя, пробует холодные закуски.
Следуя подробным, хоть и запутанным указаниям, он достиг ее кабинета, который больше напоминал будуар пожилой распутной аристократки. Одни только откровенные фрески, вроде соблазнения бородатого отшельника лесными феями, наводили на подобные мысли. Особенно в сочетании с самой хозяйкой кабинета – раскрашенной и напудренной старухой, которая, видимо, сохранила иллюзии о собственной привлекательности. Пустое многоярусное блюдо на резном столике говорило о том, что дегустация закусок уже окончена.
Разговор с фрау Хельгой получился коротким. Сначала она обрадовалась, узнав, от чьего имени говорил молодой господин, но, услышав требование президента, возмутилась и попробовала заломить цену за девушку, намекая на ее необычное происхождение и множество женских талантов. По ее словам, «Корона» потерпела бы огромные убытки, потеряй она Гунниву. Сводня была так взбудоражена, что мушка в виде сердца поплыла по ее нарумяненной щеке.
Будь на то воля Леопольда, он бы развернулся и ушел, а после убедил друга, что ни одна куртизанка не стоит таких денег. Но он вспомнил, как тот смотрел на него в карете – выжидательно, настороженно и почти смущенно. Жоакину нелегко далась та просьба, и Леопольд не мог его подвести. Пригрозив повышением налога на содержание борделя, он получил согласие, хоть хозяйка и выглядела так, словно выпила стакан уксуса.
Комната Гуннивы находилась на втором этаже, который представлял собой лабиринт узких коридоров, потайных ниш и неизменно розовых дверей. На каждой красовались имя и рисунок белой краской, своеобразный герб. Леопольда это почти развеселило. Когда от кошек, ягод земляники и незамысловатых бантиков зарябило в глазах, он нашел нужную дверь. На ней была змееволосая женская голова в короне, напоминавшей герцогскую. Подивившись самомнению девицы, он тронул было округлую дверную ручку, но ручка не подалась. Он прислушался и понял, что та самая Гуннива была не одна. За тягучие полчаса, что он провел в коридоре, ожидая, пока она освободится, Леопольд успел запомнить каждый мазок белой краски на ее «гербе», отклонить четыре настойчивых приглашения других девушек пройти в их апартаменты и пожалеть, что не спустился вниз, чтобы промочить горло пинтой пшеничного пива. О вине в этих пунцовых стенах и подумать было тошно.
Наконец все стихло. К этому моменту ноги Леопольда совсем затекли. Через несколько минут из комнаты вышел пожилой, богато одетый мужчина с подвитыми бакенбардами. Заметив Леопольда, он мгновенно стер с лица выражение пресыщенного довольства, сухо кивнул и зашагал прочь. Молодой человек выждал еще немного – он вовсе не хотел наблюдать наготу женщины, которая в скором времени будет принадлежать его лучшему другу, – и постучался. Слегка охрипший голос пригласил его войти.
Гуннива сидела у трюмо спиной ко входу, но он мог видеть ее лицо в зеркале, а она могла видеть его. Беглым взглядом он окинул комнату и увидел, что широкая кровать со столбиками уже перестелена и убрана: из-под шелкового покрывала едва виднелся комок спрятанных желтоватых простыней. На прикроватной тумбочке курилась тонкая палочка благовоний, распространяя тяжелый аромат корицы и пачули. Но даже это ухищрение не могло перебить настойчивое амбре, свойственное всем борделям, даже самым дорогим, – запах тела. Девушка кокетливо улыбалась его отражению, расчесывая длинные бледно-золотые пряди, и щурила глаза, подведенные черным. На ней были только короткие панталоны с оборками и белый пеньюар из кружев, сквозь который просвечивали женственные изгибы ее спины. Что было в ней особенного, что разглядел Жоакин?
