Их били. По почкам, в живот, по лицу. Они выплевывали зубы в сгустках крови и корчились на холодном полу. За несколько часов допросов Леопольд услышал столько признаний, что они не умещались у него в голове. Однако никакой полезной для Жоакина информации он не узнал. Когда экипаж подъезжал к дому, Леопольд уже наполовину погрузился в сонное забытье, наполненное тревожными образами.
На подносе для писем лежал конверт с синей маркой, подписанный знакомой слабой рукой. Леопольд подумал было, что послание от отца может подождать до утра, когда он отдохнет и наберется сил, но годы работы в Комитете рядом с педантичными Жоакином и Юстасом сформировали в нем привычку не откладывать бумаги на завтра. К тому же отец был уже очень стар, и Леопольд не на шутку беспокоился о нем.
Неделя, проведенная в Ривхольме, последнем оставшемся у отца имении, произвела на Лео тягостное впечатление. Немощь графа и небрежное ведение хозяйства звонили в колокол сыновнего долга:
По иронии судьбы, Леопольд вернулся именно в тот день, когда случилось покушение. Точнее, сразу после него. В Коллегию согнали столько солдат, что он целый час не мог прорваться к Жоакину, даже выкрикивая свое имя и должность в их каменные лица. Когда он наконец достиг кабинета президента, то увидел, каким его друг может быть в гневе. И это зрелище его напугало: тот грозился расстрелами и виселицей, крушил стулья, швырял документы, печати и чернильницы. А когда заметил Леопольда, то сорвал злость и на нем, обвинив в соучастии. Позже он извинился и они оба поклялись забыть об этом. Леопольд еще помнил.
Не ожидая никаких хороших известий, Леопольд распечатал конверт и развернул сложенный втрое лист плотной гербовой бумаги.
Прочитав письмо до конца, он решил, что произошла какая-то ошибка: отец утверждал, что после отъезда Леопольда к нему заявились государственные скупщики леса и потребовали продать вековую поминальную рощу. Они сказали, что та удачно расположена и сосны в ней нужного качества. Граф сетовал, что у нынешних властей не осталось ничего святого, никаких связей с традициями народа, и умолял сына защитить поместье и рощу. Хотя бы пока он жив.
Рядом не было Жоакина с его осуждающим взглядом, поэтому Леопольд налил себе полный стакан крепленого вина и выпил его залпом. Следующий осушил одним глотком до половины. Паутина сна слетела с него, оставив опустошенным и взволнованным. Он никак не хотел верить, что Жоакин нарушил данное ему слово не трогать Ривхольм ни при каких обстоятельствах. Скорее всего, это случайность, чья-то оплошность.
Едва Леопольд успокоил себя этими мыслями, как пришли сомнения, темные и вертлявые, чуждые и ядовитые. С чего он взял, что еще значит что-то для господина президента?.. Властность Мейера уже граничила с манией и грозила перерасти в диктатуру. А как легко он заменил самого незаменимого? Свою шлюху Жо ни на кого не променяет, а друга, почти брата, – запросто! Так чего теперь стоит данное много месяцев назад обещание? Слова – ветер, колебание жил в горле, движение лживого языка. Слова – ничто.
Он заснул прямо в кресле, в час рассвета. На столе остались два пустых графина из зеленоватого стекла.
Похмелья не было, но Леопольд чувствовал, что опьянение еще не выпустило его из своих цепких щупалец. Он дрожал от бессонной ночи и усталости, когда утром зашел в свой новый кабинет, чтобы рассортировать отчеты о дознаниях. Меньше всего ему хотелось предстать в таком состоянии перед Жоакином, но выбора не было.
Он в отупении буравил взглядом две папки: одна посвящена бывшим и беглым каторжникам, а вторая – предполагаемым преступным организациям, – когда дверь открылась и в нее змеей проскользнула Гуннива. Будто мало помоев грозился вылить на него этот день!..
Она обошла комнату, шелестя длинной юбкой, коснулась ряда одинаковых перьевых ручек, пробежала пальцами по корешкам книг и присела на краешек стола. И все это – в полном молчании.
– Что тебе нужно? – выдавил Леопольд.
– Ничего особенного. – Она пожала узкими плечами. – Хотела посмотреть, как ты трудишься на благо страны. И как устроился на новом месте. Правда, я без подарка на новоселье, но, думаю, это пустяки.
– Посмотрела? Уходи. У меня много работы.
Гуннива лукаво улыбнулась и не сдвинулась с места. Тогда Леопольд решил не обращать на нее внимания и вернулся к разбору бумаг. Через какое-то время она заговорила вновь.
– Может, расскажешь, каково это, когда тебя используют и вышвыривают за ненадобностью? Уж я-то знаю, поверь. Мы вместе поплачем и станем добрыми подружками…
Он не ответил. Тогда она продолжила:
– Родиться в теле женщины значит всю жизнь испытывать боль и опасность. Но если это красивое тело… оно дарует волшебные возможности. Ты согласен?
Леопольд с неохотой оторвался от протокола допроса некоего Йорика Лягушки и покосился на нее. Любовница Жоакина по-прежнему улыбалась уголком рта и поглаживала точеные ключицы в неглубоком вырезе белой блузки, глядя прямо на него.
