— Тут нечего обсуждать, — говорю я, стараясь сдержаться. — Джулия больше ни с кем никогда не будет играть. Хорошо? Эта часть ее жизни закончилась. Мы не будем играть с ней, как это может на меня повлиять? — Я глубоко дышу и начинаю снова: — Я очень, очень сожалею о том, что случилось в Вене. Глубоко сожалею. Это было ужасно для меня, ужасно для нее, и я знаю, что это было ужасно для вас. Мне нет прощения. Этого не должно было случиться. Я вас подвел. Но как такое может еще раз повториться? И как вы можете быть столь бесчувственны к ней? Вините меня, но не ее.
Несколько секунд все молчат. Ни Эллен, ни Пирс не убеждены.
— Ты прав, — неожиданно говорит Пирс. — Не будем об этом.
— Хорошо. Мендельсон, — облегченно говорит Билли.
Эллен ничего не говорит, но легко кивает.
— Тогда гамму? — говорит Пирс.
Мы медленно играем гамму, и постепенно, почти болезненно, бо́льшая часть недовольства уходит. Я смотрю наверх и снова вижу странное переплетение херувимов на потолке. Смотрю на простой пол и снова погружаюсь в медленные звуки гаммы, сначала вверх, потом вниз.
— Еще раз, — говорит Билли, когда мы доходим до последней ноты, и мы все легко подчиняемся этой беспрецедентной просьбе.
Эллен и Билли играют спокойно и гладко, но Пирс кажется потерянным в своем мире, таким, как я его помню, когда только присоединился к квартету.
После репетиции мы решаем, что еще одна перед концертом нам не нужна.
— Почему бы нам всем вместе не пойти завтра в Сан-Джорджо-Маджоре? — предлагает Эллен, вернувшись в свое обычное состояние. — Мы ничего в этой поездке не делали вместе. Можем попросить кого-нибудь сфотографировать нас на фоне колонн — это будет неплохая реклама. Не говори мне, что ты завтра занят, Майкл.
— Вроде бы я свободен… может, до или после ланча?
— А церковь не будет тогда закрыта? — спрашивает Билли.
— Ну, тогда как насчет завтрашнего утра? — предлагает Эллен. — Или даже сегодня после полудня?
— Мне надо сейчас прогуляться, — говорю я. — Но могу с вами там встретиться около трех.
— Пирс? — спрашивает Эллен.
— Нет, я занят.
— Ты имеешь в виду сегодня?
— Да.
— И завтра?
— Да, — говорит Пирс, скорее оцепенело, чем раздраженно.
— Тогда завтра утром, о’кей? — настаивает Эллен.
Пирс мотает головой и вздыхает:
— Завтра я тоже занят.
— Что? Весь день? — говорит Эллен. — Что ж такое ты делаешь? Скажи, что ты придешь, Пирс. Это будет так здорово. И вид с башни поразительный.
— Я не хочу ехать на тот остров, — говорит Пирс, кладя скрипку в футляр. — Я знаю этот вид с башни. Он навсегда во мне. Ради бога, Эллен, не притворяйся идиоткой. Я никогда не поеду на тот остров — ни сегодня, ни завтра. Я ненавижу Венецию. Иногда я искренне жалею, что он вообще предложил собрать квартет.
Пирс выходит из комнаты. Мы втроем глядим друг на друга, пораженные силой его эмоций, не зная, что сказать.
Мы с Джулией ужинаем при свечах в квартире. Она приготовила, а я накрыл на стол. Рассказав ей о Пирсовом выплеске, спрашиваю, почему она была в таком странном настроении в палаццо.
— Из-за Эллен?
— Мне слишком сложно.
— Прости.
— Я имею в виду, это действительно красиво, Майкл, но я не могу читать по губам при свечах. Что это было про луну?
— Про луну?
— Ох, не важно. Кстати, лампочка на автоответчике мигает, так что кто-то оставил сообщение. Интересно, оно от Дженни?
— Может быть, из Скьявони.
— Да, действительно.
— В таком случае оно будет по-итальянски. Как нам с этим справиться? — спрашиваю я.
— Если ты его послушаешь после ужина и просто запишешь, как оно звучит, я попробую его разобрать.
Я поднимаюсь зажечь свет.
— Вот… но тебе на самом деле сложно? Я имею в виду — просто быть здесь?
— Я рада, что я здесь с тобой.
— Ну, в смысле, быть далеко от… от Лондона?
— Я скучаю по ним, — говорит Джулия. — Так было бы и в Вене. Но не только это. Сегодня я сняла деньги из банкомата по кредитной карточке и подумала, что в истории операций будет написано: это произошло в Венеции. Я не привыкла о таком думать. Это какие-то ужасные ухищрения.
Она замолкает.
— А Джеймс…
— Догадывается?
— Не то. Он спал с кем-нибудь еще?
Джулия размышляет, как ответить, а может, отвечать ли вообще. Кажется ли ей это грубым? Но я не хотел говорить о верности.
— Насколько я знаю, только однажды, — наконец говорит она. — Несколько лет назад. И когда мы, казалось, были наиболее близки. Но это случилось по-другому. Он был в поездке, одинок, и это была только одна ночь. Я не думаю, что теперь он будет спать с кем-то еще.
— А как ты об этом узнала?
— Никак. Он сам мне сказал. Тогда мне это показалось странным. Я и сейчас так думаю… Но его проступок меня не извиняет. У меня намного хуже, потому что я люблю тебя; как я могу ему об этом сказать? Когда я начинаю думать об этих вещах, у меня кружится голова. Весь день у меня какой-то звон в ушах… Я купила тебе подарок на день рождения. Запоздалый, я знаю.
— Правда? Покажи.
— Ты его скоро получишь. Я должна с ним кое-что сделать, прежде чем тебе отдать.
Я наполняю бокалы.
— Не совсем честно, что ты можешь резко менять тему разговора, а я не могу, — говорю я.
