Я увидел маленькую синюю фарфоровую лягушку — и купил для нее. В полчетвертого мы встречаемся, где расстались. Джулия выглядит спокойнее. Мы едем на остров Мурано, где едим гадкое абрикосовое мороженое и посещаем магазин, полный кошмарных стеклянных изделий. Она говорит мне, что по-итальянски корь называется
— Вторник? — говорю я, побледнев. — Почему так рано?
Никакие мои слова ее не переубеждают. И теперь она говорит, что не сможет прийти на сегодняшний концерт. Почему, спрашивается? Дело в самом палаццо? В потолочных херувимах? В моих коллегах по квартету? Она мотает головой, не отвечая. Она должна послать факс по пути домой. Она рано ляжет.
Я безжалостно рассказываю ей про звуки Венеции, и ее лицо белеет, хотя она ничего не говорит. Я любовно описываю их. Как она может покинуть меня во вторник? Как? Как? Значит, у нас здесь всего четыре дня? И сегодня второй из них.
Во время концерта моя рука безупречно двигается по грифу. Гайдн и Мендельсон исправно создаются в процессе. Выступлению аплодируют; мы исполняем на бис часть из квартета Верди, заранее заказанную миссис Вессен. Граф Традонико и его графиня искусно играют хозяев, внимательные ко всем, знакомым и незнакомым; их обаяние безмятежно и профессионально. Между гостей угрюмо курсирует скульптор, неприветливый брат графа. Я хочу с ним поговорить, но неожиданно теряю всякое желание. У меня не получается соединить сплетни из бара на Джудекке с тем, что я здесь вижу, или соединить хоть что-то с чем-то.
Пятнадцатилетняя Тереза улыбается нам, особенно Билли, ее любимцу. Моросит, и никто не выходит через мостик в сад. Просекко и бутерброды поглощаются в комнате со свисающими с потолка серо-золотыми младенцами; вечеринка успешно гомонит. Миссис Вессен громка в своих излияниях. Какое облегчение никого не знать, не быть душой общества. Я почти не говорю с моими коллегами из «Маджоре», мы только назначаем время репетиций для двух других концертов в Венеции. Я отбываю на Сант-Элену.
Я слишком много выпил просекко; не сомневаюсь, что она почувствует этот запах на моей коже. По пути к вапоретто я останавливаюсь в баре, чтобы протрезветь, и пью еще немного — на сей раз крепкую граппу. Я становлюсь дружелюбен, многословен, не заботясь о понимании. Обнаруживаю, что уже за полночь.
Ночью вапоретто словно крадется по темной воде, нужно его не пропустить.
Свет не пробивается через ставни. Я могу шуметь в квартире, но не могу зажигать свет, потому что она спит и это может разрушить ее сны. Раздеваюсь и ложусь рядом с ней. И в ночи, несмотря на все трещины, прошедшие между нами днем, мы неосознанно придвигаемся, чтобы обнять друг друга. Или так я предполагаю, раз мы просыпаемся в этой позе.
Звонит будильник. Кажется, я совсем не спал.
Я смотрю на стрелки часов, говорящие: 5:00.
Она, конечно, по-прежнему спит. Но если она поставила будильник на этот дикий час, значит она хотела, чтобы я ее разбудил.
Я нежно бужу ее, целую ее веки. Она немного жалуется. Я чуть-чуть щекочу ее пятки.
— Дай мне поспать, — говорит она.
Я зажигаю свет. Она открывает глаза.
— Ты знаешь, который час? — спрашиваю я.
— Нет… О, я так хочу спать.
— Почему ты поставила будильник на пять?
— А, да, — зевает она. — Я не хотела пропустить восход солнца.
— Восход? — глупо повторяю я. — Мне кажется, у меня похмелье.
— Оденься потеплее, Майкл.
— Зачем?
— Вапоретто до Сан-Марко, пешком к Фондамента Нуове и паром в шесть часов до Торчелло.
— О нет.
— О да.
— Паром в
— В шесть.
— Тогда сначала кофе. Сейчас поставлю. Я не смогу шевелиться без кофе.
— Мы можем пропустить восход.
— И во сколько восход?
— Точно не знаю.
— О’кей, давай сравним то, что мы знаем точно, с тем, что мы знаем неточно, и попьем кофе. — Но голос у нее такой разочарованный, что я быстро сдаюсь.
Сосны шелестят. Тяжелое небо окрашено золотом здесь и там. Птицы устраивают жуткий галдеж на пристани. Она поскрипывает и покачивается, пока мы смотрим в сторону Лидо. Слышен приближающийся звук: вапоретто почти пуст, ведь это воскресенье, и только 5:30 утра.
Золотой свет сияет над широкой лагуной. Мы быстро оказываемся на Сан-Марко.
— А теперь? — спрашиваю я.
— Теперь мы пересекаем пьяццу и наслаждаемся ее пустотой.
— Пересекаем пьяццу. Наслаждаемся пустотой. Понял.
Никого на площади нет, кроме голубей и человека с метлой. Я наслаждаюсь, как могу.
Серая кошка присоединяется к голубям, не пытаясь на них нападать, а они не выказывают беспокойства.
— Что это у тебя за такие лимонные духи все время? Они прекрасны.
— Не лимонные, Майкл, — раздраженно говорит Джулия. — Цветочные. И это не настоящие духи. Просто туалетная вода.
— Прости, прости, прости. В любом случае — они великолепны. Почти так же, как ты сама.
— Ох, заткнись, Майкл, или я начну звать великолепным тебя.
— Перед голубями? Ну и разве я не?..
— Да. Если хочешь.
— На самом деле ты хочешь, чтоб я помолчал.
— Да.
