Свиток возле него, не более заметный, чем раскрытые фолианты нот, констатирует, что собачка написана Витторе Карпаччо. Но разве это возможно? Тот, кто создал дракона, также создал тебя? Перо в руке мастера готово, свет пророческого знания на его лице, и длинные тени от вечернего солнца перечеркивают простой пол, на нем никого, кроме тебя, о великолепный пес. До чего же мокр твой нос, каким вниманием блестят твои глаза. Картина невообразима без тебя. Христа может не быть в его нише, никто и не заметит.
Неожиданная стайка маленьких французских школьников в желтых шапочках обсуждaeт картины в философских диалогах с учителем. Они сидят на скамеечках. Смотрят по сторонам, толпятся перед отдельными сценами. «Chrétien… une bête féroce… jeune fille…»[85] В моей голове возникает певучее: «Fou… Soûl… Non. Fou… Non. Soûl…» Я начинаю нервничать, потом успокаиваюсь. Мы стоим справа, не загораживая. Джулия держит меня за руку. Один маленький мальчик, отвечая на вопрос, робко говорит: «Le chien sait»[86]. И он прав, собака знает, хотя это и другое знание, чем у попугая, в чьих мотивах я сомневаюсь. Собака спокойна в своем знании. Она верит в устройство мира, в достоинство и в преданность.
Когда мы поднимаемся наверх, мы одни. Я целую ее. Она нежно и непринужденно целует меня. Под окном скамейка. Воркует голубь, ветерок колышет красную занавеску, и через канал доносятся звуки работы: там обнажают кирпичную кладку из-под штукатурки. Мы, скорее я, сможем услышать, если кто-то станет подниматься по лестнице. Мы долго целуемся. Я сижу на скамейке, она сидит у меня на коленях, я ее трогаю, моя рука под ее платьем.
Я шепчу ей на ухо, что я хочу с ней сделать, зная, что она не может этого слышать.
— О боже… — говорит она. — Давай немедленно перестанем! Давай перестанем!
Я слышу кого-то на лестнице. Мы отпрыгиваем друг от друга и погружаемся в путеводитель и панели на потолке, где разные фигуры святых занимаются своими святыми делами.
Старик поднимается неуклюже и медленно вверх по ступеням, холодно оглядывает нас и спускается обратно, не говоря ни слова. Вряд ли он мог знать, чем мы были заняты, но его появления достаточно, чтобы нас приструнить.
Внизу мы бросаем последний взгляд на картины. Скамейки теперь заполнены по крайней мере сотней безудержно болтающих школьников.
Мы входим в соседнюю комнату, что-то вроде ризницы, где видим чаши, одеяния, трех мадонн с младенцами и сине-белый экран видеонаблюдения, на котором застыла скамейка, где мы только что сидели.
— Пошли отсюда скорее, — говорит Джулия, ее лицо полно ужаса, щеки красны от стыда; старика нигде не видно.
Мы быстро уходим, идем через мостик; потом, глубоко в лабиринте улиц, она говорит:
— Это ужасно, ужасно…
— Ну ладно, Джулия…
— Это так по́шло…
— Ну, это старик, выполняющий свою работу.
— Мне плохо от всего этого… — Она начинает рыдать.
— Джулия, пожалуйста, не плачь.
— О Майкл…
Я притягиваю ее к себе: она не сопротивляется, хоть я и боялся обратного.
— Почему ты меня бросил тогда? Это не может продолжаться. Я это ненавижу… и теперь у Чиприани… Джеймс там останавливался однажды…
Я понимаю отдельные слова, сам говорю что-то невнятное, но главное, просто жду, когда она перестанет всхлипывать.
Мы идем к воде.
— Как я выгляжу? — спрашивает она, прежде чем войти в холл отеля.
— Ужасно.
— Я так и думала.
— Нет-нет. Ты, как всегда, прекрасна, — говорю я, заправляя за ухо ее выбившуюся прядь. — Я буду ждать тебя здесь в три тридцать. Не грусти. Мы оба на взводе, вот и все.
Но это жалкая отговорка. Я знаю — все гораздо сложнее. Что-то сломалось. Маленькая коричневая лодка пыхтит через большую воду. Вдалеке появляется громадный белый лайнер. Чистое голубое небо, оживленная голубая лагуна: чтобы отвлечься от того, что случилось, я стараюсь запечатлеть эту сцену в памяти, написать каждый элемент, будто некий поздний Каналетто: круизный лайнер, паром с автомобилями, водное такси, полицейский катер, пара вапоретто, маленькая плоская лодка вроде баржи. Но без толку; эти мысли не победить. Я пытаюсь представить мою жизнь без Джулии. Ухожу прочь от воды, пересекаю площадь, бреду узкими вьющимися улицами.
Я стою на мосту через боковой канал и смотрю на пристань, ее голубые с золотыми полосками столбы. Водные ворота в Оперу: куски перекрученного металла, деревянные рейки, обуглившиеся двери, заржавевшая птица. На черных стенах граффити декларирует: «Ti amo. Patrizia». Этот феникс, однажды уже сгоревший, на сей раз не возродился. Но ведь то, что было так глупо, так стремительно, за такое короткое время потеряно, может быть и найдено, переделано, снова возвращено к жизни.
