Насколько я могу судить, ни единой ноты не было исправлено. Это должно было у нее занять часы, столько внимания в редких ключах, и тем не менее страницы выглядят заполненными легко, без усилий.
На торце вытиснено маленькими печатными буквами: «Das Grosse Notenbuch des Michael Holme»[87].
На первой странице она написала: «Дорогой Майкл, спасибо за то, что убедил меня приехать сюда, и за эти дни. С любовью, Джулия».
Я кладу голову ей на плечо. Она касается рукой моего лба и волос.
— Тебе надо идти. Уже почти одиннадцать.
— Ты это мне сыграешь? У нас есть еще немного времени до репетиции.
— Нет. Как я могу?
— Я помню, что ты играла это в Вене, давным-давно.
— Я наигрывала сама себе. Ты случайно услышал! — говорит она.
— Ну и?
— Я не могу достаточно легко читать в этих ключах, Майкл. Ты не принес с собой партитуру? Там есть фортепианная версия.
— Нет. Она в квартире. Если бы я знал…
— Ну, вот мое оправдание.
— Может быть, это по-прежнему в памяти пальцев?
Она вздыхает и уступает.
Мы переходим мостик и идем в музыкальную комнату. Я ставлю мой подарок на рояль и становлюсь рядом, чтобы переворачивать ноты. Она садится, играет пару тактов линии баса, потом подхватывает сопрано и средние голоса. Закрывает глаза и дает рукам и внутреннему слуху вспомнить. Время от времени ее пальцы останавливаются; она открывает глаза, сверяется еще немного вперед и продолжает. Она играет как в раю, раю, данном нам на время. В конце концов где-то на середине она поднимает руки вверх и говорит:
— Это где-то тут, но где именно?
— Ты очень хорошо справляешься.
— О нет, нет. Я точно знаю.
— А я — нет.
— Я сыграла эту фугу тем же вечером, когда услышала вашу игру в «Уигмор-холле». Я должна бы лучше ее помнить.
— Тогда сыграешь мне в Лондоне?
Она колеблется. Символизирует ли слово «Лондон» ее неустойчивую, слишком устоявшуюся жизнь? Она говорит мягко:
— Я не знаю, Майкл.
— Может быть?
— Ну да, может быть.
— Пообещай мне это, Джулия. Вторую часть моего подарка.
— Я не могу обещать. Там слишком отличается… обстановка. Даже не знаю, захочу ли я играть это там.
— Ты отняла у меня пять дней, Джулия. Ты не можешь мне дать хотя бы это?
— Хорошо, — говорит она в конце концов. — Но я никогда не буду играть это никому, кроме тебя.
Она забирает мою тетрадь с фортепиано и выходит обратно в сад.
Почти сразу появляются Эллен, Пирс и Билли, и мы настраиваемся. Мы репетируем завтрашний концерт в Скуола Гранде ди Сан-Рокко. Самолет Джулии в 6:30 вечера; я даже не смогу проводить ее в аэропорт.
Одно из произведений, которые мы играем, — до-минорный Брамс, мы уже выступали с ним несколько месяцев назад. Я играю лучше, чем раньше, потому что с трудом могу беспокоиться о чем бы то ни было. Обычное волнение при игре меня не трогает. Меня тут почти нет, я в саду через маленькую протоку. Если остальные и чувствуют мое отсутствие, они ничего не говорят.
Мы прерываемся гораздо раньше, чем ожидалось. Я оказываюсь в саду. Джулия, должно быть, внутри. Тетрадь лежит на скамейке под деревом. Ее сумка — недалеко на земле.
Между страницами засунут лист бумаги. Раскрываю его и вижу факс, адресованный ее мужу, узнаю ее легкий наклонный почерк. Это частное письмо, но мои глаза, жадные до всего, что могу узнать о ней, сами бегут по строчкам:
