– Обычно движения не столь интенсивные. Все настолько плохо только тогда, когда ты сильно нервничаешь.
Мара сцепила пальцы, чтобы заставить руки угомониться.
– Не переживай, дорогая, сейчас у тебя действительно сильный стресс.
Доктор Тири объяснил, что это обычное явление для людей с болезнью Гентингтона – иметь устойчивое неправильное восприятие собственных движений. Тот, кто постоянно волнуется из-за хореи, вообще не понимает и не дает себе отчет в том, что руки двигаются, сказал доктор. Некоторые имеют чрезвычайно нерегулярную походку, хотя уверены, что идут совершенно нормально.
– Это называется аносогнозия – отсутствие осознания болезни, – пояснил доктор Тири.
– Аносогнозия, – повторила Мара, подумав, как же странно звучит это слово и какой странный феномен – как руки могут сами двигаться, а их владелец об этом и не догадывается? Как походка может незаметно измениться? Неправдоподобно, но теперь это стало ее реальностью.
– Аносогнозия, – прошептала она себе, уставившись на дергающиеся руки. Казалось, они прикреплены к чужому телу.
Доктор Тири спросил у Тома:
– Значит, некоторое время наблюдалась хорея? А еще какие-нибудь физические симптомы?
Том украдкой глянул на Мару, прежде чем кивнуть доктору.
– Она постоянно все роняет, – сказал он тихо, и Мара поняла, что он разрывается между желанием не расстроить жену окончательно и в то же время дать доктору полную информацию.
– Все в порядке, – ободрила она мужа, улыбаясь и показывая, что она больше не обороняется, а готова сотрудничать, – расскажи все.
Том неуверенно заерзал на кресле.
– Она постоянно натыкается на предметы: на край стола, на кухонную стойку и… – он сделал паузу и набрался храбрости, – падает время от времени.
– Ты говорил со Стэф? – спросила женщина, вспомнив, как упала на йоге. Других падений Мара не помнила.
Том покачал головой:
– Нет. Я сам видел. А ты упала перед Стэф?
– Несколько раз, – прошептала она, и муж подвинул кресло ближе и обнял ее.
Позже, уже в машине, Том снова заговорил об аносогнозии. Это объясняло, почему он замечал ее неспокойное поведение ранее, а она нет.
– Я хотел тебе сказать, как только все началось. Но было видно, что ты не желаешь это обсуждать. И не могу сказать, что виню тебя… Хочешь впредь, с сегодняшнего момента, я буду тебе все рассказывать, если симптомы усугубятся?
Мара вспомнила женщину, похожую на ветряк, у которой был показатель 46. Кто захочет знать, что он так выглядит? Она покачала головой и отрезала:
– Нет.
Другие детали первой встречи – четырех или пяти часов обсуждений, киваний, записываний и общения со специалистами, чьи имена и лица стерлись из памяти, она припомнить не могла.
О втором визите, когда месяц спустя супруги приехали сдать повторный анализ крови, тоже не сохранилось особых воспоминаний.
Но зато отчетливо врезался в память третий визит, когда они встретились с Бэтти и доктором Тири, чтобы узнать результаты анализа. Встреча началась и закончилась одним числом.
Сорок восемь!
Ее показатель 48.
Доктор Тири вручил ей листок с анализом. Мара держала его всего лишь в течение секунды, а затем выпустила из рук, будто ее ужалили. Она зажмурилась и призналась себе, что, пожалуй, никогда впредь не сможет смотреть на это число без дробящего кости гнева. Она пропустит свое сорокавосьмилетие, если вообще доживет до него. Женщина открыла глаза и по выражению лиц окружающих поняла, что произнесла все это вслух.
Она попыталась встать, чтобы выйти из кабинета, но не смогла подняться из кресла. Том вскочил и помог ей. Обняв супругу, он прижался к ней щекой, грудью, ногами, всем телом и стал целовать ее щеки, глаза, волосы, шептать, что любит. Она не помнила, как долго они так простояли.
Через некоторое время Том чуть отстранился и тихо сказал что-то Бэтти и доктору, и они вышли из комнаты. Но сам Том не пошевелился, и Мара не могла. Она не помнила, как он довел ее до машины, скорее всего, нес ее практически весь путь или, по крайней мере, она полностью на него опиралась.
Всю дорогу домой они рыдали, это женщина помнила. Схватившись за руки, они сжимали их так сильно, как могли, пытаясь таким образом выразить друг другу свою боль. Расцепляли они это рукопожатие буквально на секунду, чтобы схватиться еще сильнее.
Дома они еле протолкнулись через гаражную дверь в гостиную и упали без сил на диван.
Лежали, плакали и обнимались, пока не потемнело.
Наконец Том отнес ее в спальню, помог надеть ночную рубашку и укрыл одеялом. Сняв все, кроме нижнего белья, лег рядом. Обнял, зарылся лицом в копну ее волос, и они отключились. Остаток недели прошел как во сне, хотя были моменты, которые она отчетливо помнила: завопившая Нейра, когда Том сообщил ей новости… Родители, забравшие Лакс в тот день, когда приходили «Те Леди»…
Непрерывно матерящаяся Стэф, рыдающая Джина…
Потом они составляли расписание для навещающих коллег, друзей (теперь уже бывших), которые пришли однажды, с бледным видом выслушали Тома, поняли, что будет происходить, и исчезли навсегда.
