На службу Егор Еремеевич приходил всегда рано утром, раньше всех. Это уже вошло в привычку. Прийти рано утром, пробежать намеченный со вчерашнего дня план работы на день, внести при необходимости коррективы. Когда сотрудники его отдела только приходили на работу, он уже успевал сделать несколько дел. Увы, с течением времени, рутинной бумажной работы в милиции не убавилось, а, напротив, становилось всё больше и больше. Вот и сейчас, рано утром следующего дня, пройдя мимо дежурного, кивнув ему в ответ на приветствие, он прошёл к комнате проверки оружия и остановился, увидев сквозь железную решётчатую дверь комнаты для временно задержанных одетого в рясу старика. Развернувшись, он вернулся к дежурному.
– Что у вас на священника?
– Хулиганка, товарищ майор. Хулиганка в здании мэрии. Его САМ распорядился посадить в обезьянник и продержать двое суток без еды, не выпуская даже в туалет. Сказал: «Пусть ходит под себя. Потом чтоб вылизал всё с мылом, и вывезти его нахрен за город». Чего ещё с него можно взять, не с метлой же его по городу пустить, – осклабился дежурный.
– Ключи, – тихо сказал Егор.
– Так, товарищ майор, – запнулся было дежурный, но, поймав взгляд майора, ухмылку с лица как ветром сдуло. – Так… – пытался он что-то ещё сказать…
– Ключи, – также тихо повторил Егор.
Сержант заткнулся, достал из тумбочки ключи от обезьянника и протянул их майору. Он прекрасно знал, видя выражение лица Егора, что дальше с ним разговаривать не станут. В лучшем случае он получит по роже, да так, что за неделю синяки не пройдут. Так уже раньше случалось с теми, кто становился на пути у Егора Еремеевича, причём не важно, кто это мог быть, рядовой милиционер или сам начальник милиции. За это его и ненавидели все в городском отделении тихой ненавистью, не понимая, однако, почему майору всё сходило с рук. Создавалось впечатление, что он вообще никого не боится. У майора во всём отделении не было друзей. Он ни с кем не участвовал в общих праздниках, попойках. Спокойно и тихо делал свою работу. Это было загадкой. Это пугало и в то же время только усиливало неприязнь, которую все к нему питали.
Взяв у дежурного ключи, Егор отпёр дверь, только и сказав старику:
– Пошли.
Подведя Михаила к туалету на втором этаже, Егор сказал:
– Как закончишь, зайдёшь в четвёртый кабинет, – после чего оставил Михаила и ушёл к себе.
Чего греха таить, посетить туалет – это первое, что давно хотелось сделать. Отец Михаил даже поблагодарить забыл майора, поспешив справить нужду. Спустя некоторое время, зайдя в кабинет начальника уголовного розыска, он с благодарностью поклонился, только и сказав:
– Спасибо, добрый человек.
– Садись, – указал на кожаный стул Егор, – рассказывай, чего ты там в мэрии вчера натворил?
Михаил не сразу ответил, усаживаясь поудобнее на старом скрипучем стуле.
– Собственно, мил человек, ничего-то я и не творил. Я ходил просить за вдову с ребёнком, что незаконно выселили из квартиры. Поселили в барак, почти непригодный для жилья. Не по-божески это, мил человек, не по правде.
– Знаю я эту историю, – махнул рукой Егор. – Да к чёрту! За какой нахрен правдой ты пошёл в мэрию? – вдруг взорвался он. Чувствовалось, что внутри у него всё кипит и клокочет от долгого молчания, невысказанности. – Какую ты правду там пытался найти? – вновь обратился он с вопросом к отцу Михаилу. – Тебе сколько лет? Вон весь седой уже, а всё никак допереть что ли не можешь, где правда есть, а где её по жизни не было? – Егор выключил закипевший чайник, достал два стакана из книжного шкафа, насыпал по две ложки растворимого кофе. – На, пей, – протянул он стакан отцу Михаилу.
– Спасибо, добрый человек, а вот насчёт правды, так она всегда была. Была, есть и будет. И не так уж важно, сколь много людей над ней измывается. Господь всё видит, и каждому воздаст по делам его.
– Э-э, – махнул рукой Егор, немного успокоившись. Сел за свой стул. – Что-то он, сдаётся мне, не больно-то интересуется, что здесь творится. Эх, отец святой, что-то тут не так. Не раз я задумывался по этому поводу. Были на то веские причины. Коль создал ты этот мир со всем сущим на нём, что же ты от него отвернулся. Не могу я, знаешь, взять в толк, что, создав всё это, видя, что здесь творится беззаконие, чиновничий беспредел, кровь невинная, что каждый день льётся, ничего не делает он, чтоб прекратить всё это. Знаю, знаю, – опередил Егор пытавшегося что-то сказать отца Михаила, – скажешь: «Пути господни неисповедимы, и отвечать мы должны по грехам, что достались нам от предков наших». Да только не убедительно это. Не возьму я в толк, почему вчера родившееся дитя, чистое, только свет увидевшее, сегодня погибает от рук негодяев? Где же здесь глас божий? А ты говоришь: «Правда была, есть и будет». Нет, брат, что-то здесь не так, – закончил в сердцах Егор.
Он глядел куда-то в окно пустыми глазами. Было видно, как воспоминания нахлынули на него тяжёлой свинцовой волной. По выражению его угрюмого, окаменелого лица можно было прочесть, что мыслями он где-то далеко, и воспоминания эти давались ему очень тяжело.
