Старики проводили гостя до края деревни. Надежда Ивановна, не переставая, утирала краем платка слёзы. Фёдор сначала шёл молча, а когда начали прощаться, тоже не удержался, смахнув ладонью скупую слезу с небритой щеки.
– Ты вот что, Михайла, будешь, может, когда в наших краях – заходи, не побрезгуй. Я старую хату переберу да баньку за осень срублю помаленьку. В общем, заходи.
Они долго стояли на пригорке, пока дорога не свернула в ближайший лесок. Стояли и молча смотрели вслед.
Да, хоть на здоровье отец Михаил не жаловался, однако, пройдя километров семь-восемь, пришлось присесть на обочине, немного передохнуть – мешок изрядно обтягивал плечи. Тем не менее две недели Михаил шёл, почти не заботясь о пропитании. Переночевав, как обычно, где придётся, он, не задерживаясь нигде, шёл своей дорогой. Иногда его подвозили попутные машины. Шофёры-дальнобойщики останавливались, чтобы спросить дорогу, и хоть отец Михаил не мог им помочь советом, не отказывался, если приглашали подвести. Так, даже сам того не ожидая, за полтора месяца отец Михаил прошёл половину пути. «Это хорошо, ибо зима в этих краях наступает рано. По морозу было бы идти не так просто, а так, глядишь, ещё и до морозов я дойду до монастыря», – с этими мыслями отец Михаил вышел на берег реки к паромной переправе. За рекой виднелся городок.
На первый паром Михаила не взяли без денег.
– Шляются тут, – только и услышал от капитана катера напоследок. Не взяли его и на второй паром. Только к вечеру, когда на переправе почти никого не было – только отец Михаил да две тётки с дорожными клетчатыми сумками, молодой помощник капитана на пароме, опускавший и поднимавший рампу, по которой въезжали и съезжали машины, махнув им рукой, сказал:
– Садись старик, так и быть. Я тебя здесь с утра ещё заметил.
В город Михаил вошёл, когда солнце почти скрылось за домами. Был тёплый тихий летний вечер, вот только комаров в городе было не меньше, чем у реки, а к вечеру так просто жизни не давали. Пройдя несколько кварталов, Михаил стал свидетелем необычной сцены.
Несмотря на позднее время, кто-то собирался к переезду на новое местожительство. У дома старой кирпичной постройки, что находилась почти в центре города, стояла бортовая машина, на которую несколько человек укладывали домашние вещи, мебель. Рядом, держа за плечи маленькую девочку, стояла молодая ещё, лет тридцати – тридцати пяти, женщина. Она молча наблюдала, как вещи выносят из дома и складывают в машину. На всё это взирали человек восемь, стоявшие чуть поодаль.
«Да, – подумал Михаил, – нашли время переезжать. Ребёнку уж спать спора, а им, видишь ли, не хватило дня для этого дела. Эх люди, люди!»
– Господи, нет на земле справедливости, – услышал он, проходя мимо пожилой тётки.
– А что так? – остановившись, спросил Михаил.
– А где она – справедливость? Человека выкидывают с квартиры. Пусть дом старый, а всё ж квартира у Верки с дитём была. А селят-то в одну комнату в общаге на краю города. Ни удобств там, ни воды. Колонка с водой и та в ста метрах.
– Как же так? – невольно спросил Михаил. – Нельзя же так. Ежели дом под снос – должны предоставить жильё.
– Да, – продолжала тётка, – они и предоставили. Некому за Верку заступиться, вдова она, а власти говорят, что в общежитие переселяют временно. Да мы-то знаем, что такое «временно». Известное дело.
Михаил подошёл к женщине, смотревшей на происходящее каким-то отсутствующим взглядом. На то, как чужие люди выносят её нехитрые пожитки и укладывают в машину. Рядом с машиной стоял, покуривая сигарету и часто сплёвывая в сторону, сержант милиции.
– Вера, – обратился тихо Михаил к женщине, – общежитие далеко ли, куда тебя переселяют?
Ему пришлось дважды спрашивать её об этом, ибо она, казалось, не слышит его, думая о чём-то своём, не обращая внимания на происходящее.
– А, барак. Да, это далеко. На другом конце города, у льнокомбината.
– Ты, Вера, не будешь против, если я поеду с тобой? Расскажешь, как всё получилось. Может, вместе и придумаем что-нибудь.
Вера, казалось, только сейчас обратила внимание на священника, говорящего с ней. До этого, глядя куда-то сквозь него, ничего не видела перед собой.
– Здесь, отец святой, уже ничего не придумаешь. Видимо, так угодно Богу, чтобы богатый стал богаче, плюя и на законы, и на всех, а сироты как жили в нужде, так и будут жить. И некому на этом свете за них заступиться. Всё бесполезно.
– И всё-таки, ежели ты не против, я поеду с тобой.
– Езжайте, только у меня ничего нет.
– А мне ничего от тебя и не надо, – сказал, усмехнувшись в бороду, Михаил.
Больше они не разговаривали, сидя в кузове машины среди вещей.
Пока рабочие переносили вещи в комнату, совсем стемнело. Отец Михаил собирал детскую кроватку в углу комнаты. Вера кормила девочку, дав ей кружку молока и кусок хлеба. Настя, так звали девочку, уснула быстро. Только и спросила маму, прежде чем закрыла глазки:
– Мам, теперь мы тут жить будем, да?
– Спи, цветочек мой, спи, – только и сказала Вера, поправляя одеяло.
