Игумен Митрофан был человеком выдающимся. Закончив в двадцать семь лет духовную семинарию, он стал служить в храме во имя Святой Живоначальной Троицы. Прослужив здесь без малого тридцать лет, отец Митрофан сделался настоятелем храма – игуменом Митрофаном. Ещё в Советском Союзе он добился того, что партийное руководство разрешило ему восстановление храма, а когда началась первая чеченская компания, он, не задумываясь, поехал туда в качестве священнослужителя крестить бойцов, посылаемых на смерть. Эта война существенно изменила все его мировоззрение. Вернувшись, он с головой увлекся литературой, причем это были книги не только религиозного содержания, но и классика, современная проза, и больше всего ему нравилось читать старинные книги, рукописи, когда получалось их доставать. Так отец Митрофан и дослужился до сана игумена – настоятеля храма. Сейчас его знания были настолько обширны, что он мог рассуждать буквально обо всех сферах человеческой жизнедеятельности, причем делать это весьма профессионально.
Кабинет игумена особой роскошью не отличался. Стандартный набор из стульев и двух столов: для посетителей и рабочего. Единственным отличием от всех подобных кабинетов здесь было присутствие просто огромного количества разного рода книг, размещенных в книжных шкафах, располагающихся вдоль стен всего кабинета. Игумен сидел за своим столом и что-то сосредоточенно писал, то и дело, заглядывая в лежащую рядом небольшую потрепанную, по всей видимости, очень старую, книжицу, когда в кабинет зашел Сергей Львович.
– Здравствуйте игумен! – Сергей Львович был явно смущен, ему еще не приходилось общаться с людьми такого масштаба, тем более с людьми так тесно связанными с Церковью.
– Здравствуйте, здравствуйте! Отец Михаил сказал мне, что у вас какое-то не совсем обычно дело ко мне. Насколько я понимаю, вам нужен не только совет, но и вы пытаетесь что-то разузнать. В любом случае буду рад помочь, чем смогу. – Его речь была довольно растянута, как если бы он читал проповедь. Но от этого она не становилась хуже или занудней, наоборот, она скорее приобретала некий шарм, свойственный общественным людям, которым приходиться много и часто говорить.
Игумен оказался довольно прост в общении, приятен, и буквально с первых слов, впрочем, как и всей своей внешностью, он располагал к себе своего собеседника. Профессор прошел вглубь кабинета и присел на указанный ему стул. Он изложил свою проблему как можно более подробно, не забыв при этом рассказать и про своих двух не совсем обычных пациентах, и про странные смерти женщин, и про, по крайней мере, как он считал, причастного ко всему этому странного молодого человека, который легко мог предстать перед кем угодно и казаться абсолютно нормальным человеком, а мог и являться во сне и в галлюцинациях.
– Все это довольно странно. Тем более, что это происходит в наше время. Хотя сейчас и принято говорить о всякого рода чудесах, домовых, приведениях и т.д., но все подобное, как правило, оказывается простым вымыслом, способом обратить на себя внимание, а настоящие случаи мистического характера очень редки. Думаю, вам нет смыла что-либо придумывать, а значит все вышесказанное правда. – Игумен на минуту остановился, задумался, и затем продолжил все тем же ровным голосом. – Есть некая старинная притча, подходящая как раз под ваш случай, если честно, то всегда считал что это просто притча и ничего больше, по большей части вымысел, возможно, я и ошибался.
Игумен Митрофан перевел дух, и начал рассказывать притчу.
***
Притча.
Когда-то, очень давно, когда люди только начинали возводить города, жил один пахарь. Всю жизнь прожил он на одном месте, возделывая одно и то же поле. Жена его умерла, рожая ему третьего сына, а он, оставшись один, больше так и не женился, детей воспитывал сам как мог, разве где иногда соседи помогут. Хозяйство было у него ладное, пусть не сильно богатое, а всё же содержать свою семью он мог, абсолютно не задумываясь о хлебе насущном. Тут к месту нужно сказать, что любил он на свете всего три вещи: любил он своё поле, и не представлял себе жизни другой, жизни без постоянных мыслей о будущем урожае, и что можно будет за него выторговать; любил он также своё село, своих сельчан, все сельские праздники и обычаи; и не мыслил он себя без детей своих, коих оставила ему на воспитание покойная жена его.
Дети были единственной отдушиной его. В те недолгие часы, когда он не занимался хозяйством, сидя у огня, он вырезал сыновьям из дерева фигурки различных животных, рассказывал всевозможные выдуманные им же самим сказки. И в это время дети прекращали все свои шалости. Рассаживались вокруг отца и внимательно, с нескрываемым интересом слушали его, а самый младший, уморившись за день, уже через несколько слов произнесённых тихим, добрым бархатным голосом, начинал мирно посапывать, удобно примостившись возле родительских ног. Но время шло. Дети росли, пахарь по-прежнему возделывал своё поле в надежде на богатый урожай. И подходило время старшему сыну о невесте подумать.
