“Диетический попался. И вообще, чем не санаторий? Вина, водки нет, жирного, копченого тоже. Мясо, самка собаки, и то несоленое! Диета блин-н-н. Пожалуй пора вооружаться по образу первобытных, а то бензин кончится, как огонь добывать буду? Да и хоть какую-то пародию на нож изготовить стоит.”
Решив заняться этим после обеда, Алекс продолжил обсасывать заднюю ляжку барсука. Без соли, изрядно подгоревшая сверху, конечно не деликатес, однако голод не тетка, да и притерпевшись к подобным мелким неудобствам, он заставил себя их просто не замечать. Шорох заставил поднять глаза. Прямо напротив, всего в каких-то шести-семи метрах стояла кудлатая, очень грязная собака. Очень неправильная и страшно злая собака.
“Вот тварь, костра совсем не боится, неужто хозяйская?! Непохожа. На Земле такие по городам бездомные шатаются. Для них огонь тоже всего лишь источник тепла. Не-е-ет, тех в лес палкой не загнать. А глаза-то умные и циничные. Шпана дворовая! Того и жди-финку достанет, то бишь зубки покажет.”
Странно, страха не было. Собак Алекс не любил. Переболев в детстве сказками о собачьей любви и преданности, относился к ним спокойно, как к опасному, но понятному зверю. Установки неумелой дрессировки слетали при первом же всплеске адреналина и домашние любимцы превращались в злобных жестоких тварей. Глубоко внутри собаки сидело вбитое веками подчиненной жизни—”Человек—это хозяин, он кормит, поит защищает”. Он, а не его! Вот и не любил Алекс “преданных” бестий, готовых защищать только сильного. Может и существовали на свете другие, хорошо дрессированные и действительно преданные, но на улицах их точно не было. Правда последнее время много трендели о волкособаках—противоестественной смеси почти генетических врагов. Дикарь, органически неспособный на подчинение никому, кроме вожака, безжалостный хищник, для которого весь мир—добыча, получал все чему научилась собака, века прожившая бок о бок с еще более страшным хищником—человеком. Знать все о своем враге и избавиться от гена подчинения! Правда сие или досужие домыслы шакалов пера, но сейчас Алексу показывала клыки именно такая тварь! Злорадно скалилась, уверенная, что сидящая напротив добыча бросится наутек, а то и просто свалится парализованная страхом.
На-а-а!
Увесистый, барсук поди, а не курица, окорочок влепился в лоб уже присевшей перед прыжком твари, Алекс не замахивался—потеря времени и развернутый доклад о намерениях, вместо этого толчком обеих ног послал тело вперед, ныряя прямо через костер, и одновременно кистью, словно сюрикен, отправил окорочок в короткий, но весьма скоростной полет.
Зверюга не сумела изменить уже запущенный в мозгах сценарий и ее короткий, только до костра, прыжок-разгон и так задержанный неправильным поведением добычи, сломался в самом начале. Кусок мяса на кости мало похож на острую железную звездочку, однако пара килограмм, это пара килограмм, вместо отточенного, стократно выверенного движения—неуклюжий скок теряющей равновесие туши.
Хрясь!
Это тебе не спортзал с матами. И даже не татами. Больно как! Правая ладонь все же попала на край кострища, мозг полыхнул болью от ожога, поток адреналина тут же ее придавил, но мгновенного сбоя хватило и полноценного удара ногами с упором на левую ладонь не получилось. Два тела просто врезались друг в друга. Перед самым столкновением Алекс рефлекторно спрятал голову и выставил вперед плечо. Зверюга взвыла и плечо резанула острая боль. Раскатились. Несмотря на рвущую боль, руки намертво вцепились в самодельное копье. Есть!! Ощутив в руках знакомое оружие, Алекс почувствовал себя увереннее, тем более бестия с окровавленной мордой похоже ушла в нокдаун.
“Если челюсть, то здорово, хотя и зубы с клыками совсем неплохо! Говорил же Борисыч: “Головой работой, головой!” Череп самая крепкая кость, особенно лоб. Тогда бы точно челестюгу сломал! Рефлексы подвели, черт.”
Мысли шли фоном, а тело сработало чисто автоматически, без участия мозга. Стойка на одном колене. Копье уперто в землю, зафиксировано ногой. Обе руки вцепились в древко. Копейщик в отражении кавалерийской атаки. Классика. Дикий рев, мохнатое тело взвилось в атакующем броске. Обожженный конец вошел точно в оскаленную, залитую кровью пасть. Бестия с маху насадилась на древко, словно люля-кебаб на шампур и рев сменился визгом, перешедшим в хрип. Треск ломающегося древка, выворачивающего руки, дикая боль в раненном плече. Туша умирающего зверя навалилась страшной тяжестью. Своя и чужая горячая кровь залила лицо. Алекс повалился на землю и потерял сознание.
