В другой жизни я рассказал бы ему про цирк и про лагерь, про Флинта и про Елену… В этой жизни простое вранье будет лучше, чем сложная правда:
– Я ищу Максима Кронина, опасного диверсанта.
Уже на площади меня догоняет Новак с медицинским своим саквояжем. Он весь расхристан, и теперь, когда он не прячется в коконе дыма, я вижу, как возбужденно и лихорадочно блестят его припухшие, с красной сеткой сосудов, глаза. С ним рядом вертится бездомный, лохматый пес.
– Я на два слова… Не хотел при майоре Бойко… Необходимо не только вскрытие… еще ряд опытов с препаратом!..
– Какие опыты, доктор?
– Я был уверен, что Деев выживет и очнется. Препарат очень мощный! А Деев явно принял достаточно, чтобы справиться с огнестрелом!.. А тут всего-то навсего тромб!.. Тогда вопрос: что пошло не так? Тут нужен четкий анализ, сопоставление, эксперименты с препаратом и мертвыми тканями… – он хватает меня за локоть. – Мне нужен весь препарат!.. Я мог бы вывести формулу, да, формулу… вы только представьте!..
Я осторожно снимаю с себя его руку.
– Что за бред вы несете, Новак?!
Он застывает с открытым ртом; в уголках его губ налипла сбитая в густую пену слюна. Он вынимает из кармана платок и промокает эти липкие уголки – как будто тщательно утирает следы вдруг выплеснувшегося наружу безумия. Пес лижет доктору руку.
– Вы дали мне несколько капель препарата из хрустальной пробирки, – говорит Новак, на этот раз вполне четко. – Пробирка была у Деева, когда его обнаружили. Я произвел ряд опытов и пришел к выводу, что Деев выжил именно благодаря препарату. Он обладает чудесными, потусторонними свойствами!..
Он все же безумен.
– Я работаю по эту сторону, доктор.
Он вдруг лукаво грозит мне пальцем – как ребенку, задумавшему проказу:
– Те огнестрельные раны, что были у Деева, – смертельные раны! – как, по-вашему, они зажили? Как удалось ему с этими ранами провести столько дней в пещере, без еды и воды? Вы, кстати, знаете, что порох изобрели как раз в этих краях даосы? Смешали серу, руду, селитру и мед, подожгли и – бах! Хотели сделать эликсир вечной жизни – а сделали огнестрельную смерть!..
– Вы отклонились от темы, доктор.
– От темы, да… А знаете, проще раз показать, чем сто раз объяснить. Достаточно капли, да, одной капли, чтобы вы поняли… Чтобы я мог явить чудо… Где вы храните флакон с оставшимся препаратом?
Он снова замер с открытым ртом. Он глядит умоляюще, но в то же время хищно и жадно. Он напоминает больную птицу с распахнутым клювом. Я сую ему крошку:
– Флакон при мне. Вы можете взять одну каплю, доктор.
Не знаю, сколь глубоко его помешательство, но есть шанс, что это поможет. Он убедится, что чудес не бывает, и помраченье пройдет.
Я вынимаю флакон с рубиновой жидкостью из кармана – он валялся там все это время без дела. А Новак распахивает докторский саквояж, вытряхивает прямо на брусчатку бинты, порошочки, шприцы, инструменты. Он роется в этом своем медицинском хламе и вылавливает пипетку. Его рука так трясется, что он не сразу попадает в хрустальное горлышко – и жадно засасывает рубиновую каплю пипеткой, как кровь хоботком. Потом он садится – прямо посреди площади. Озирается. Кроме хромой собаки, поблизости никого нет.
– Иди сюда, Шарик.
Пес брякается рядом с ним на спину, ждет, чтоб его почесали. Доктор протягивает руку и чешет. В его руке зажат скальпель. Медленный, как во сне, я не успеваю вмешаться – и этим скальпелем Иржи Новак распарывает собаке живот. Пес извивается, змеиными кольцами вываливаются на брусчатку кишки.
– О боже, Новак!
Я перехватываю его руку, но он и сам уже разжал пальцы и бросил скальпель. Другой рукой он капает из пипетки алую каплю в алое месиво.
И он являет мне чудо.
С голодным чавканьем уползают обратно в собачье брюхо кишки. И утекает обратно в рану собачья кровь. И зарастает рана. И остается на месте раны розовый шрам. И пес встает, отряхивается и виляет хвостом.
– Так не бывает, – я смотрю на пса: прижав уши, он нюхает и слизывает с брусчатки лужицу своей крови.
– Так вы дадите мне препарат? – Новак тянет к флакону окропленную алыми брызгами руку.
Я говорю ему:
– Нет.
Я иду через площадь к зданию банка.
Я запираю чужое чудо в железном сейфе вместе с чужим грязным золотом.
А доктор Новак все сидит в центре площади и гладит собаку.
Силовьев смотрел, как темнеет рубаха на спине рикши: сначала от шеи вниз, вдоль хребта, потом между лопаток – как будто на холстине проступил крест. Когда этот крест разбух и занял всю спину, а встречный ветерок ядовито завонял потом, Силовьев спрыгнул с телеги и последние пару кварталов до отеля «Модерн» неспешно прошел пешком. Особнячки в Харбине были какие-то совсем русские – как в центре Москвы, как будто и не уезжал, – а Силовьеву, раз уж он в Азии, хотелось экзотики, и он всякий раз ликовал, как ребенок, когда на нее натыкался.
