Лама оставил майора Бойко у начиненной взрывчаткой чумной фанзы – рядом со змеиным клубком бикфордовых шнуров, тянувшихся к динамитным шашкам, гранатам, сигнальным ракетам и трассирующим патронам, обильно политым керосином, – и пошел назад, к площади. Через пару минут майор подпалит клубок, и огненные гадюки, пожирая сами себя, поползут в фанзу, и несмирившиеся духи убитых чумой людей, которых был не способен увидеть майор, навсегда покинут свой дом.
Взрывы раздались, когда Лама проходил мимо харчевни папаши Бо. Тут же – частая пальба и разноцветные сполохи. Лама удовлетворенно кивнул, замедлил шаг и сквозь дробный грохот тончайшим своим, в ночной охоте незаменимым кошачьим слухом уловил разговор находившихся в фанзе девочки и мужчины.
– Почему стреляют? Ведь война уже кончилась, – слабый голос ребенка.
Это дочь полукровки, и по голосу слышно, что она уже
– Я так думаю, война никогда не кончается, – отозвался мужчина.
Его голос Лама тоже узнал – рядовой Овчаренко, убогий, при-дурковатый. Но ответ он дал верный. С убогими так бывает.
– Я умру? – спросила дочь полукровки.
– Не умрешь, если я буду держать тебя на руках и петь песню. Так твоя мама сказала. – И он запел: – …Баю-бай, не кричи, не плачь, в доме открыта дверь… Спи, скорей засыпай, иначе в дом явится зверь…
Очень трогательно. Прямо до тошноты. Лама двинулся дальше. Расхристанные, заспанные бойцы уже бежали ему навстречу по направлению к чумной фанзе. Военных легко обмануть. Достаточно звуков войны.
Прогулочным шагом он пересек площадь и слился с тьмой, разлитой под аркой одного из особняков. Макс Кронин вышел из штаба последним – он, похоже, был пьян. Перебродивший запах водки и чифиря. Походка шаткая. Повезло.
Нарочно ступая громче обычного и двигаясь медленней, чем привык, чтобы быть и узнанным, и замеченным, Лама рванул из арки к зданию Русско-Азиатского банка и скрылся в провале выбитой двери.
Свет не нужен тому, кто рожден охотиться в темноте. Лама вынул из кармана куртки фарфоровую изящную склянку со спиртом, щедро плеснул на сейф, чиркнул спичкой. Дверца сейфа вспыхнула бледно-голубым пламенем. Гори, гори ясно.
Лама быстро отступил к выходу и прижался к колонне. Свет не нужен тому, кто сам становится тьмой… Через несколько секунд мимо него тяжело пробежал Максим Кронин, неуклюже шаря во тьме пистолетом и керосиновым фонарем. Застыл у объятого огнем сейфа. Сорвал с себя гимнастерку. Сработало.
Старейшины стаи ловко заговорили свои грязные лисьи сокровища. Тот, кто слаб, будет вожделеть их. Кто силен – охранять.
Максим Кронин сбил пламя, отшвырнул гимнастерку и принялся быстро вращать верньеры. Распахнул дверцу сейфа, посветил керосиновым фонарем, чтоб понять, все ли цело. Тускло светится грязное золото. Сияет хрусталь с рубиновым эликсиром. В глубине мерцает меч самурая. Человек, пошатываясь, рассматривает сокровища. Его спина беззащитна.
А у Ламы есть нож – и он может метнуть его в спину. Под лопатку слева – в то место, куда человек вонзил этот самый нож Ламе. У него есть нож, но он обещал господину, что не убьет человека. Так что он разворачивает нож острием к себе, и бесшумно подходит сзади, и коротко бьет человека в голову рукояткой. И когда тот сползает на пол, он пинает его ногой, поднимает упавший фонарь, забирает из сейфа пузырек с рубиновым эликсиром чан-шэн-яо и выходит.
Пусть не Лама, а кто-то другой прикасается к грязному золоту.
Пусть не Лама, а кто-то другой вгонит нож под лопатку лежащему человеку.
Пусть не Лама, а кто-то другой сегодня будет отмщен.
Лама сдернул кусок брезента и склонился над кузовом. Чуть поморщился. Он не любил запах падали.
Он раскрыл хрустальный пузырек с эликсиром и трижды капнул рубиновым за коронки – туда, где у капитана СМЕРШ Шутова когда-то был рот.
Когда от падали резко запахло свернувшимся молоком, а обломки черепа засочились густой черной кровью, Лама вложил в изъеденные тлением руки штык-нож и керосиновый фонарь и шепнул:
– Сливаются в сердце твоем воды мертвые и живые. Встань и иди. Найди пролившего твою кровь по запаху его крови.
