– А мне не горько. – Настя послушно сделала пару глотков. – Я не чувствую вкус.
Лиза сжала пиалу так, что побелели подушечки пальцев. Вторая стадия превращения –
– Сегодня ночью я умру до конца, да, мама? – словно услышав Лизины мысли, спросила Настя.
– Нет. Ты получишь лекарство и не умрешь. Все станет как раньше!
– Все никогда уже не будет как раньше…
Настя снова стала проваливаться в дремоту – но вдруг всем телом вздрогнула и резко села на кане:
– Они поймали Прошу. Он кричит. Он очень кричит!
Она попыталась встать, уже свесила с кана худые голые пятки, но Лиза нежно уложила ее обратно и стала гладить по волосам:
– Это сон, моя девочка, никто не кричит…
– Но я ведь слышу его, – прошептала Настя.
– Тебе просто кажется, – соврала Лиза.
Когда лисица смешивает с человеком кровь и слюну, она всегда потом чует его боль и животный страх. И если Настя слышит сейчас его крик – значит, этот поганец правда в беде и теперь зовет ее в смертной тоске… Что ж, пусть кричит. От этой семьи они видели только зло. Пусть подыхает. Ее дочь останется дома.
Из высушенных пучков, висевших под потолком, она выбрала самые сильные снотворные травы – котовник кошачий, снотворный мак и кровавец, – добавила их в потогонный отвар, довела до кипения и дала Насте. Дождалась, когда дочь заснет, притворила дверь, прошла по узкому, захламленному кухонной утварью коридору в харчевню. Тут было пусто, только за столом у окна рядовой Овчаренко и поп Арсений сидели над шахматами с кувшином рисовой водки. Раскрасневшийся Овчаренко лихо опрокинул в себя стаканчик, уже явно не первый и не второй, и двинул одинокую пешку.
– Во дает! – отец Арсений оглянулся на Лизу, как бы призывая разделить его изумление. – Да разве ж так ходят? У тебя же конь под ударом. Ладно, милостью Божьей, сегодня я добрый. Переходи, – он вернул Пашкину белую пешку обратно.
Рядовой Овчаренко налил еще рисовой себе и Арсению.
– Вы-то, батюшка, добрый. Только я считаю, перехаживать – это неправильно. В жизни мы же не перехаживаем: на какую дорожку встали, по той и идем, – он упрямо переставил пешку на прежнее место.
Поп глотнул из фарфорового стаканчика рисовой, крякнул в рукав, смел с доски белого коня и водрузил на его клетку ферзя:
– Ты вообще, солдат, играть-то умеешь – аль в первый раз?
Пашка вывел ладью, немедленно поставив ее под удар.
– Что ни ход – то вздор, – отец Арсений сокрушенно покачал головой и забрал ладью. – Ни смысла, ни логики…
– Как и в жизни, – безропотно покивал Пашка и подвинул одинокую пешку.
Лиза тихо стояла, наблюдая за их игрой. Она мало что понимала в шахматах, но от кроткого, уютного стука фигур по доске ей становилось спокойно. Деревянные воины, не способные предать и переметнуться в лагерь врага. Безболезненные, быстрые смерти. Ненапрасные жертвы. Перерождение пешки у последней черты. И всегда, всегда фигуры можно расставить заново на доске.
Она заставила себя оторваться от созерцания и направилась в кухню, отделенную от обеденной комнаты узорчатой занавеской.
– Это что же, мат? – услышала она за спиной озадаченный голос попа.
– Да не может быть, какой такой мат? – не менее удивленно отозвался рядовой Овчаренко.
– Вот те крест, солдат! Ты мне мат только что поставил! – Отец Арсений добродушно захохотал.
– Вот ведь!.. – радостно бубнил Пашка. – Бывают же такие случайности!.. И опять-таки, батюшка, прямо как в жизни: дуракам и пьяным везет… Ну, еще партейку?
Она задернула за собой занавеску.
В дымной кухне, пропитанной запахом пряностей, приемный отец варил рис в огромном котле и обжаривал на воке мясо и овощи. Заготовка на вечер – для тех, кто придет в харчевню поужинать.
– Я возьму немного риса для Насти?
– Она не будет есть рис, – его лоснящееся лицо за завесой пара и дыма казалось суровым и неподвижным, как у золотого священного идола. – Я приготовил для Насти цзисюэ-гэн. Это ее укрепит.
Бо протянул ей пиалу дымящегося, студенистого супа из вареной куриной крови. Он держал ее в раскрытых ладонях – и ему как будто вовсе не было горячо.
– Она не любит кровь, – поморщилась Лиза. – Ты же знаешь. Она жалеет животных.
– Теперь полюбит. Ты же знаешь. Она изменилась.
Лиза почтительно кивнула, протянула руки – но принять угощение не успела. Прорвав натянутый между деревянными рамами бычий пузырь, в окно влетел увесистый камень – и угодил в пиалу, которую держал Бо. Дымящаяся бурая кровь со слизистыми ошметками потрохов и глиняными осколками растеклась, разбрызгалась по полу.
– Эй, ты, ведьма! Выходи, ведьма!
