Через прореху в бычьем пузыре было видно, как толкутся у фанзы охотники. Их выкрики, перемежавшиеся хриплым, надсадным лаем – у некоторых болтались на поводу охотничьи псы, – доносились и с заднего двора, и со стороны улицы. Потом громыхнула входная дверь, и послышался топот множества ног. Мужицкая толстопалая лапища сорвала занавеску, отделявшую кухонный закуток от основного помещения харчевни.
– Говорил же, тут она! – бабьим голосом, плохо вязавшимся с клочковатой бородой и двустволкой на плече, провозгласил шедший в авангарде староста Капитоныч. В трех шагах от Лизы и Бо Капитоныч замер, выпучившись на разлитую по полу кровь, попятился и перекрестился. Мужики сбились гурьбой за его спиной, не решаясь переступить через кровавую лужу и приблизиться к ведьме и ее папаше вплотную. Только двое псов все рвались вперед, натянув веревочные поводки и сдавливая себе глотки ошейниками. Один – брылястый, здоровенный Буран, – извернувшись, начал жадно загребать языком кровавую жижу; Капитоныч пнул его сапогом, и Буран, печально присвистывая, отполз в толпу, к ногам хозяина-лесоруба. Другая псина, длинная и верткая, как мохнатая гусеница, принадлежавшая одному из охотников-староверов, надсадно и безостановочно лаяла, вздыбив шерсть и скалясь на Лизу.
– Ты, значится, нам логово ваше дьяволиное в лесу покажи… – перекрикивая собаку, провизжал Капитоныч, – и мы тебя, бесиха, и дочку твою не тронем!
Лиза без страха оглядела толпу – позади всех, угрюмо уставившись в пол, топтался Ермил – и спросила:
– Какое такое логово?
– Ну так, нору вашу, мурью али гнездо – в общем, где вы там прячетесь от людского и Божьего гнева, богопротивные твари?
Она засмеялась – как смеялась всегда, когда была в ярости. Выдавила сквозь смех:
– Простите уж, люди добрые, в Лисьих Бродах, кроме вас, ваших баб, детей и собак, я тварей других не знаю.
– Ах ты ж сука! – совсем по-бабьи взвыл Капитоныч.
– Щас мы с ней по-другому поговорим! – хозяин зашедшейся в лае псины притянул ее к себе и стал отвязывать поводок. Мужики возбужденно и одобрительно загудели.
– Собаська фу, – забеспокоился Бо. – Собаська не надо. Хотите лисовая холосая водка?
– Хватит спаивать наш народ! – староста Капитоныч вытаращил глаза на китайца, потом на псину. – Спускай собаку, Игнатьич.
– Ну-ка, сявку свою брехливую придержите! – угрожающе рявкул Ермил и полез вперед через потную, в жаркой кухне изнывающую толпу, срывая с плеча ружье. – Договор был: перевертышей не щадим, а бабу не трогаем.
– Да какая же она баба? – возразил Игнатьич. – Перевертыш и есть. Вишь, как Шумка ее облаивает? А она ж у меня притравлена на лису и на волка, – он спустил-таки исходившую слюной и злобой собаку. – Ату ее, Шумка!
Псина тут же рванула к Лизе, клацая челюстями, но Ермил успел первым: замахнувшись, поперек хребта ударил собаку прикладом. Шумка, взвизгнув, повалилась в бурую лужу, и азарт в ее глазах сменился тоскливым непониманием: это за что ее? Ведь она была хорошей собакой, выполняла команду…
Ермил сапогом придавил собачью голову к полу и уткнул ей в пасть ружейное дуло:
– Забери собаку, Игнатьич, а то пристрелю. Считаю до трех. Раз…
Игнатьич кинулся к Шумке, быстро подхватил на руки и унес ее, скулящую и заляпанную остывшей куриной кровью, на улицу.
– Значит, правду говорят, что ты, Ермил Сыч, погряз во грехе с бесовскою ведьмой, – раздумчиво сказал староста. – А я-то не верил…
– Да, Сыч ведьму ебёт – послышалось из толпы. – Дочку с нею прижил!.. И жену свою, и всех нас опозорил!..
– Разъясни-ка, Ермил, ты с нами – или ты с ведьмой? – Капитоныч прищурил выпученные глаза и стал похож на больную жабу.
– С вами я, – ни на кого не глядя, буркнул Ермил. – Но псов на бабу спускать негоже.
– Отрекаешься от ведьмы?
– Отрекаюсь. Мне она никто, она смершевская подстилка.
– А от дитя ее? – не унимался староста Капитоныч.
– Отрекаюсь. Не моя это дочка.
Лиза снова заливисто засмеялась.
– …Мои дети – от законной жены моей, Марфы. И одного из них сейчас спасать надо, а мы тут время теряем!
– Пусть она логово волкодлаково нам покажет – вот время и сбережем, – парировал Капитоныч. – А ты, Ермил, если с нами да за правое дело – так не встревай.
– Вы что тут… дети мои? – в толпу протиснулся расхристанный, пунцовый от рисовой водки отец Арсений. – Что здесь происходит?!
– Мы нечисть изводить идем, батюшка! – охотно объяснил лесоруб и потянулся губами к руке священника; в отличие от старообрядцев, он к ручке всегда прикладывался. – Волкодлаков-перевертышей истреблять!
Арсений отдернул руку:
– Каких еще перевертышей?
– Да вот таких, как она.
Лесоруб указал на Лизу. Потом вдруг выхватил топор из-за пояса:
– Благослови оружию, батюшка, сделай милость!
– И мне! – плюгавый мужичок в рваном ватнике тряхнул допотопной берданкой. – И святой водицы б нам, отче!
– А еще иконку, иконочку! – взревел мужик с вилами. – Георгия Святого, змееборца, образок нам пожалуй!
Отец Арсений попытался поймать взгляд Ермила, но тот отвернулся; зато открыто и с вызовом таращился на него старообрядческий староста.
– Ты, Капитоныч, чего ж народ взбаламутил?
