– Люди говорят, ты делаешь лучший ханшин во всей Маньчжурии, – Лама развалился на лавке.
Папаша Бо кивнул и принес кувшин. Наполнил изящный фарфоровый стаканчик и поставил на стол перед Ламой. Тот понюхал прозрачную жидкость и, не притронувшись, отодвинул стаканчик:
– Люди редко говорят правду.
Небольшим треугольным ножом Лама принялся выкорябывать на столешнице горизонтальную линию – параллельную двум другим, которые он вырезал раньше.
– Полукровка твоя приемная меня знает. А ты знаешь, кто я, достопочтенный?
Бо помедлил, потом кивнул.
– Вот и славно. Значит, мы знаем, кто мы. Только этот пьяный ишак ничего не знает, – Лама кивнул на Пашку. – Впрочем, он и не способен понять, даже если бы мы говорили по-русски…
Лама закончил третью горизонтальную линию и аккуратно сдул со стола мельчайшие деревянные стружки.
– А вот я понятлив, и вот что, достопочтеннейший Бо, я про тебя понял… – он принялся выцарапывать острием ножа вертикальную линию, перечеркивая ею горизонтальные. – Ты чужак, который тридцать лет назад пришел в эту жалкую, проклятую дыру на берегу озера. Студент или, может, просто бродяга, кто сейчас вспомнит… Ты пришел и остался, открыл харчевню с дешевой водкой, которую местные считают лучшей во всей Маньчжурии. Ты явил милосердие: удочерил малышку-сиротку, прижитую матерью-хулицзин от какого-то проходимца; она подбросила ее тебе на порог. Когда ей исполнилось семь и она совершила превращение, ты помилосердствовал снова – и оставил в доме лису, дочь отступницы, изгнанной своим кланом… Что ж, на свете есть милосердные дураки, это мне понятно. Но еще понятно, что в этой истории не хватает чего-то главного…
Лама снова подул на стол и удовлетворенно оглядел получившийся иероглиф. Три горизонтальные линии, перечеркнутые одной вертикальной. Хозяин. Ван.
– …Ты ведь не откажешься добавить недостающую часть к моему рассказу?
Старик устало, без выражения смотрел на вырезанный на столешнице знак:
– Мне нечего добавить. Это вся история, господин.
– Жаль, почтеннейший Бо…
Лама вытянул нож над столом и острием приподнял край линялой рубахи, оголив стариковский живот. Под седыми курчавыми волосками, чуть ниже сморщенного пупка у Бо виднелось родимое пятно в форме иероглифа «ван». Четыре линии, три горизонтальные и одна поперечная, такие четкие и изящные, как будто их вывел старинной тушью опытный каллиграф.
– …Или правильней называть тебя мастер Чжао? – Лама приставил кончик ножа к перекрестью в центре иероглифа «ван». – Не ты ли – живущий тысячу жизней и носящий тысячу лиц, владеющий секретом изготовления красной киновари чан-шэн-яо? Не ты ли – Учитель, прогнавший меня с позором?
– Ты что творишь?! А ну нож убрал! – взревел Пашка и снова схватился за автомат.
– Гость улыбаться, – невозмутимо осадил его Бо и даже сам коротко улыбнулся, как бы подавая Пашке пример. – Китайски тладиций.
– Ну и традиции у вас! – Рядовой уселся на лавку и отвернулся, нахохлившись.
Папаша Бо стоял неподвижно, с непроницаемым, бесстрастным лицом. А в центре родимого пятна у него на животе под кончиком ножа наливалась алая капля.
Лиза завороженно глядела на эту каплю. Почему он не защищается? Если отец ее – и правда тот, кто носит тысячу лиц, то почему сейчас он не явит силу, не накажет наглеца и убийцу, не разорвет его в клочья? И потому ли он так спокоен, что смерть ему не грозит, – или, напротив, он перед этим хищником беззащитен и просто замер, как замирает слабый зверь перед настигшим его сильным зверем?
– Давай, почтенный, – Лама еще немного вдавил острие ножа. – Назови мне настоящее имя – или умрешь. Только без фокусов. Ты ведь знаешь, что я сильней. Ты совершенствовал дух, а я тело. Я был сильнее уже тогда. Просто покорнее и глупей.
Багровая капля выпросталась из центра иероглифа «ван» и скатилась по животу вниз. Бо молчал.
– Ты не боишься умереть? – с непосредственностью ребенка-садиста, препарирующего улитку, полюбопытствовал Лама.
– Иногда лучше умереть.
– Смотря как умирать, почтенный. Мой нынешний господин ищет великого даоса мастера Чжао, чтобы под пытками выведать у него место захоронения глиняной армии и секрет приготовления эликсира чан-шэн-яо, ибо он хочет воскресить эту армию. С моим господином мастера Чжао ждет мучительная, медленная, позорная смерть… – Кончиком ножа Лама принялся «освежать» иероглиф. – Между прочим, мой господин появится здесь совсем скоро, – верхняя горизонтальная линия налилась кровью. – Через восемь минут. Мой господин настоящий немец, он никогда не опаздывает… – Лама медленно повел лезвие по второй, параллельной линии. – Но я могу не указывать моему господину на мастера Чжао. У меня ведь другая цель. Я готов отпустить Учителя. Я согласен даже не мстить ему за унижения, – он старательно пропорол третью, вертикальную линию. – Все, чего я хочу, – стать тем, кем мне давно положено быть. Его преемником. Новым мастером Чжао!
