Но есть еще логика хаоса – его иногда называют судьбой, – согласно которой дуракам и пьяным везет. По этой логике у пьяного солдата разъедутся ноги, и он рухнет на пол, опрокинув на себя стол с кувшином водки и шахматами, ровно в тот момент, когда убийца прицелится ножом ему в горло, – и острие угодит в столешницу.
По этой же логике пьяный солдат попробует запустить осколком кувшина в убийцу и, конечно же, промахнется, но, уклоняясь и по-кошачьи отпрыгивая чуть вбок, убийца не учтет валяющуюся на полу белую пешку, и поскользнется на ней, и, конечно, удержится на ногах, но все же потеряет несколько драгоценных секунд, что даст возможность пьяному солдату перевернуться со спины на живот и встать хотя бы на четвереньки.
И на четвереньках пьяный солдат поползет к своему автомату, но убийца, конечно, успеет раньше, и подхватит автомат первым, и прицелится, и выстрелит пьяному в голову – но ничего не случится, потому что пьяный солдат забыл его зарядить.
И убийца отбросит автомат и снова занесет нож, и солдат беспомощно заслонит руками лицо, готовясь к неминуемой смерти, но по логике хаоса, который еще называют судьбой, ровно в эту секунду в харчевню ворвутся десантники и тот, кто называет себя капитаном СМЕРШ, потому как священник сказал им, что мужики затеяли бунт.
И они откроют огонь. И убийца, совершив нечеловеческий, тигриный прыжок, ускользнет в окно, и его не догонят. Но и твой отец, и пьяный солдат останутся жить. И тогда ты при всех обнимешь того, кто выдает себя за сотрудника СМЕРШ.
Ты обнимешь человека, которого полюбила.
Говорят, что женщина-лиса может влюблять в себя по мужчине хоть каждый день, но сама влюбляется не чаще чем раз в сто лет.
Тебе тридцать лет, у тебя были сотни мужчин. Но Макс Кронин – твоя первая в этой жизни и последняя в этом веке любовь.
Она обнимает меня – и мир вокруг послушно пустеет. Любовь, как смерть, помечает свою территорию и не терпит присутствия посторонних. Она обнимает меня – и Пашка уводит папашу Бо в лазарет, а Тарасевич с Гореликом и остальными десантниками молча уходят.
Она обнимает меня – и я обнимаю ее в ответ. Любовь умеет мгновенно сплести себе из объятий кокон. И в этом коконе на несколько бесконечных секунд я забываю, кто я такой и зачем я здесь. И мне вдруг кажется, что весь путь от рудника «Гранитный» до Лисьих Бродов я проделал только лишь для того, чтобы сейчас обнять ее в этой вонючей, душной харчевне…
– Майн гот, как трогательно. А мне говорили, ты в городе, чтобы искать Элену.
…В любви, как в смерти, нет никакого высокодуховного смысла. Любовь, как бабочка-поденка, рождается из кокона с единственной целью: подняться в воздух, в полете слиться с другой поденкой, а дальше – сдохнуть…
Я отстраняюсь от Лизы, почти отталкиваю ее – и оборачиваюсь к тому, кто стоит на пороге. Антон фон Юнгер. Сводный брат моей Лены.
– Я рад, что ты утешился, Макс, – добавляет он с этим своим обаятельным, мягким акцентом и подмигивает Лизе так сально и так небрежно, что я понимаю – они знакомы.
Он заходит в харчевню и брезгливо озирает перевернутые столы, и осколки посуды, и потроха, застывшие в бурой луже, и выбитое окно.
– Мой слуга, похоже, тут с кем-то слегка повздорил… – он переводит взгляд на меня, – в поисках мастера Чжао.
Юнгер смотрит на меня испытующе – словно ищет в моем лице ответ на какой-то незаданный, но важный вопрос. Мне плевать. У меня к нему свой вопрос.
– Где моя жена? – мой голос звучит как будто издалека, невнятно и глухо, словно сам я не здесь, а замурован где-то под полом.
– Макс, твоей жены больше нет. Смирись. Она стала частью эксперимента.
– Какого… эксперимента? – там, где я замурован, резко кончается воздух.
– В моей лаборатории. «Отряд-512». Неужели не слышал?
Мне так хочется заорать. Мне хочется бить его по лицу, пока с него не сползет эта самодовольная ухмылочка вместе с кожей. Но я не могу ни вздохнуть, ни пошевелиться. Как во сне. Как под каменным завалом в заброшенной штольне. Камни, камни внутри и снаружи, и я выдавливаю сквозь каменное крошево, которое забило мне горло:
– Она была твоей подопытной крысой?!
– Отчего же крысой. Меня интересуют только высшие формы жизни.
Мне, наконец, удается выбраться из-под невидимого завала. Я бью его по лицу. Я припираю его к стене:
– Что ты сделал?
Я бью его снова. И снова:
– Что ты с ней сделал?
Он улыбается. У него полный рот крови.
– Я вижу, Макс, ты пока не готов к научному разговору… Давай мы лучше поговорим о чем-то, что тебе ближе? К примеру, о том, что ты сделал с капитаном СМЕРШ Шутовым. И с тремя его подчиненными. И с вертухаем на зоне. Я просто тревожусь… – он смотрит на Лизу, – вдруг эта стукачка что-нибудь упустила при пересказе?
– Он врет, – она закрывает лицо руками, и я понимаю, что это правда.
Я говорю ей:
– Тварь.
Ее плечи мелко трясутся – то ли от смеха, то ли от плача. Я отворачиваюсь. Я на нее не смотрю. Я больше не хочу на нее смотреть.
Любовь – пузатая комариха, которая пьет твою кровь. Когда она к тебе присосалась, ее надо прихлопнуть, стряхнуть с себя и забыть.
Я приставляю к виску Юнгера револьвер:
