Никитка бежит и воет. Потому что луна говорит Никитке: стань зверем. А Никитка не хочет быть зверем. Зверь злой.
Никитка мог бы сейчас обратно стать человеком. У него есть стеклянный пузырек, а в нем яд, который умеет убивать зверя. У него есть даже несколько таких пузырьков.
Но Никитка не смеет: Старшая Мать ему запрещает. Ее голос звучит в его голове.
Это Старшая Мать помогла Никитке украсть пузырьки. Говорила с ним в его голове. Призвала его туда, где живут старейшины ее стаи. Объяснила, как сделать подкоп и взять пузырьки, пока старейшины, ее младшие сестры, не видят.
Они плохие, старейшины. Они связали Старшую Мать и не выпускают. Никитка хотел за нее заступиться, но она сказала:
Она сказала, чтобы Никитка выкрал пузырьки с ядом, убивающим зверя, но в себе чтобы зверя пока не трогал, не убивал. Потому что, пока в нем зверь, он чует всю стаю. Чует, где ее девочка. И где все остальные.
Она сказала:
Никитка бежит к кумирне, потому что он чует, что девочка и зверь внутри девочки там. Но когда кумирня уже совсем рядом, он вдруг теряет след. Как будто девочка и ее зверь куда-то исчезли. Как будто они перестали быть частью стаи.
Никитка не знает, куда теперь должен бежать. Он встает на четвереньки и чувствует во рту вкус крови и молока, и он воет, чтобы заглушить призывы луны
А Старшая Мать говорит в его голове:
Никитка тогда выходит к кумирне и все понимает. Он видит тело девочки на земле, и видит, как мама девочки, тоже одна из стаи, трясет это тело и плачет, и как мужчина, которого зовут Шутов, пытается заставить это тело снова дышать, но у них ничего не выходит, потому что девочка уже не внутри, а снаружи. Она пока еще с ними рядом, и вместе с ними тоскует, но скоро уже уйдет. Никитка видит. Никитка знает.
Никитка помнит, как он сам сидел снаружи и тосковал.
– Никитка тоже умирал, – говорит он девочке. – Никитка тоже хотел обратно. И не знал как.
Никитка дает им пузырек с вакциной и шприц, и смотрит, как они делают Насте укол, и дрожит. Никитка не любит уколы. Укол – это больно, и ты после него умираешь.
Никитка пытается считать – раз, два три… а дальше не помнит. Он хочет посчитать, сколько времени прошло после укола, но не знает, что идет после трех.
Она все лежит на земле неподвижно, а Никитка считает в такт с ударами колокола:
– Раз, два, три… Раз, два, три…
Никитка считает шепотом до трех много раз, а потом вдруг вспоминает и кричит так громко:
– Четыре!
И тело ее вздрагивает, и она возвращается, как и он возвращался – на вдохе.
А зверь умирает, и душа его тоскует, и Никитка скулит, потому что ему жалко зверя.
Они уносят девочку в город. А Никитка бежит к своим через лес. А убитый зверь уходит наверх к Небесной Лисице.
Он нес ее спящую дочь на руках всю дорогу: от леса до Лисьих Бродов, от кумирни до дома, от полной луны до тонкой красной нити рассвета. В фанзе он осторожно, не разбудив, переложил Настю на кан и сразу хотел уйти, но Лиза не отпустила. Тяжело отпускать того, кто так долго нес на руках твоего ребенка.
Она попросила, чтобы он просто ее обнял. Сказала, что у нее сейчас грязные дни, в эти дни нельзя, но это было вранье. Она не хотела забирать его силу ци – и это была та правда, которую она не сказала.
Она расстегнула на нем пропахшую ее дочерью гимнастерку и обвела холодным пальцем шрам на его груди:
– Ты правда не помнишь, откуда это?
– Не помню.
– Знак хозяина. Как ты можешь не помнить?
– Контузия на фронте. Я много чего забыл.
– Обычно «ван» считают знаком власти и силы. А я вот думаю, это на самом деле знак подчинения. Клеймо от хозяина. Он ставит его на тех, кто призван служить его воле.
– И что это за хозяин? – он зарылся лицом в ее волосы.
– Мастер Чжао. Хозяин смерти.
– Как все у вас тут торжественно… и серьезно. – Кронин лизнул ее сосок, и он тут же сделался твердым и потемнел, как ягода можжевельника. – На самом деле шрам – это просто шрам. Я сам себе хозяин…
