Но он не слушает ее. И ты берешься за теплую, согретую его ладонью и пальцами рукоять, и приставляешь дуло к виску, и улыбаешься – и стреляешь.
И с облегчением ты забываешь все, забываешь всех, и в темноте слышишь голос:
– Что, Циркач, пришел смотреть утконоса? Иди за мной.
И ты киваешь и уходишь за ним во тьму. Тьма все сделает за тебя.
В первый раз она вошла в церковь в сорок четвертом году. Юнгер настаивал, чтобы с ней всегда ходила охрана, и когда два японца с автоматами вели ее вдоль кладбищенской ограды, она даже перехватывала понимающе-сочувственные взгляды случайных прохожих. Те прохожие считали ее пленницей под конвоем. И ей нравилось хотя бы на миг, хотя бы чужими глазами увидеть себя такой: пленницей, а не тюремщиком.
В первый раз японцы хотели вместе с ней войти в церковь, потому что приказано «сопровождать везде и повсюду».
– Идиоты, – сказала она. – Я пришла покаяться перед Богом.
И они покорно остались ждать в церковном притворе. И в первый раз, и в последующие.
Поначалу она действительно каялась, не в силах уместить в себе зло, которое пусть не всегда по собственной воле, но причиняла. Это зло нужно было выплеснуть, выблевать, как отраву, чтобы почувствовать краткое облегчение, – и отец Арсений накидывал Елене на голову епитрахиль и отпускал ей грехи.
Потом грехов стало больше, чем Бог, если вдруг он и правда существовал, был бы готов ей простить, и всю зиму она не ходила.
Она снова явилась в церковь весной сорок пятого – но холодно отказалась от исповеди. Поп достал из-за амвона початую бутылку с вином:
– Не желаете вот, Елена Августовна?.. Завтра станет кровью Христовой, а пока что просто кагор, недурной… Я же вижу – вам нужна помощь. Если выпьете – может, проще будет открыться, довериться? Я же чувствую – душа ваша во тьме мечется, как загнанная лисица в норе. Но ведь Божий свет…
– Довольно! – она вынула маленький пистолет и направила на него. – Полагаю, что мне известна природа вашего интереса к моей душе.
Он уставился на черное дуло – без страха, скорее с горечью. И сказал очень тихо:
– Вряд ли.
– Японская контрразведка уверена, что в районе Лисьих Бродов работает резидент британской шпионской сети. Полагаю, этот агент – вы.
Он не выказал удивления. Просто спросил:
– Доказательства?
– Вы выросли в Лондоне – ваш отец служил в русском посольстве. Вы воевали на прошлой мировой – герой-авиатор, девять сбитых аэропланов противника. Ваш сын от жены-англичанки погиб в Испании… Я могла бы продолжить, но время дорого. Если вами займется контрразведка, вы сами предоставите им все доказательства.
Он глотнул из бутылки – как-то вдруг лихо, молодцевато, опустошив ее на треть сразу.
– Полагаю, есть причина, по которой мною занимается не контрразведка… а вы?
Она вдруг подумала, что, не будь у него стариковской этой седой бороды, он был бы даже красив.
– Вы правы, отче. Я нашла свой путь искупления. И мне нужна ваша помощь.
– Помочь страждущему – мой святой долг. Только, знаете, Елена Августовна… если вы хотите, чтоб я кого-нибудь предал… лучше сразу давайте в контрразведку.
– Что вы, отче. С предательством я справляюсь сама. От вас мне нужно другое. Нужен человек – местный, опытный, способный перебраться через советскую границу… и подбросить в ближайшее отделение Чека небольшую посылку. Незаметно подбросить – и незаметно вернуться обратно. Я заплачу.
Он сделал еще глоток.
– Думаю, я знаю такого. Андрон Сыч. Старовер, охотник, контрабандист.
– Организуете нам встречу?
– Что будет в посылке?
– А вы наглец, батюшка! – Она засмеялась, к собственному удивлению, совершенно беззлобно.
– Я никому не скажу…
Она смотрела поверх его головы. Его цвет был синий, глубокий, ясный – как небо, в котором он когда-то летал. Его цвет ей с самой первой встречи понравился. Такой насыщенный цвет без вкраплений, пустот и пятен бывает только у сильных, смелых людей. У Макса тоже был однородный, яркий и дерзкий, огненно-рыжий цвет; она когда-то шутила, что это потому что он клоун…
– …Клянусь, это останется между нами. Просто мне нужно знать меру зла, в котором вы предлагаете мне участвовать.
Она смотрела поверх его головы. С его словами цвет ни на йоту не изменился. Он ей не врал.
– В посылке будет яд, – сказала она. – Страшный яд. Из нашей лаборатории.
Отец Арсений мрачно перекрестился.
– …Но он послужит для того, чтобы спасти хорошего человека, с которым я поступила плохо. Я обменяю его жизнь на смертельный яд. Он русский офицер. Он когда-то был моим мужем. Он непременно бы вам понравился… Это все, что я могу рассказать.
