Он кивнул. С достоинством: не как тот, кому угрожают и кого шантажируют, а как тот, кто обдумал предложение и его принимает:
– Я организую вам встречу с Андроном.
Она развернулась и пошла к выходу, спиной почувствовав, как он ее перекрестил.
– Елена Августовна! – его голос эхом разнесся под сводом церкви.
Она обернулась. Он стоял с бутылкой кагора – раскрасневшийся и какой-то нелепый.
– А вы все же… ошиблись. Насчет природы моего к вам интереса.
Его цвет оставался синим, пронзительно-синим. Он говорил искренне.
– Елена Августовна… я… с тех пор, как я овдовел… я никогда не думал, что вновь… смогу почувствовать…
Она вышла.
Отец Арсений тогда не взял на себя греха. Он помог ей – и это было во благо. Ради хорошего человека Максима Кронина.
Он взял грех на душу позже – в августе сорок пятого. Когда предупредил ее о готовящемся штурме, испугавшись, что она пострадает.
Хорошо, что он не знал и не видел ее греха. Того греха, о котором она, может быть, рассказала бы Богу – но отцу Арсению рассказывать не хотела. Того греха, который она совершила, когда перед налетом красноармейцев они уничтожали реактивы, бумаги и самых ослабленных, бесперспективных подопытных.
Юнгер даже не пытался использовать гипноз, когда протягивал ей пистолет. Он хотел, чтобы она это сделала без принуждения. Подтвердила свою лояльность ему – и его «великому делу».
Она выкурила сигарету и сделала, как он велел. А потом обронила в груду трупов золотые часы, брезгливо скривилась – и поднимать не стала. Чтобы Юнгер видел, что для нее это больше не ценность – часы с портретом бывшего мужа. Чтобы он поверил, что в ней больше нет любви. Чтобы он ослабил контроль и утратил бдительность. Чтобы ее побег стал возможен.
Сначала в Шанхай. Оттуда – вместе с Максом – пароходом в Австралию.
Все пошло не так, как она задумала. Подчинилось не предусмотренному ею порядку – но хаосу, который нес с собой Макс. Если вдуматься, так было всегда. Он называл этот хаос судьбой.
Так сложилась судьба, что Аристов опоздал. Он явился в «Гранитный», когда Кронина там уже не было. И обмен в Шанхае не состоялся. Вместо этого Кронин сам явился за ней сюда. В это богом забытое, в это проклятое место, где она стала чудовищем…
Она прохаживалась от одной стены подвала к другой, и наручники дробно позвякивали в такт ее нервным шагам. Нестерпимо, отчаянно, до озноба хотелось курить. Но чудовищу не положена сигарета. Чудовищу положено быть запертым в подвале в цепях. В изоляторе временного штаба советского гарнизона.
Может быть, ей хотя бы дадут сигарету перед расстрелом?
Интересно, как скоро будет расстрел. Побыстрей бы. Курить очень хочется. Побыстрей бы.
Отследить ход времени в помещении без часов и без окон сложно – это, кстати, не раз говорили ее подопытные. Но, однако же, если исходить из того, что путь от стены до стены занимает секунды четыре, и если метаться по подвалу безостановочно, время можно хотя бы приблизительно контролировать. Так что, если она преодолела расстояние от стены до стены две тысячи семьсот раз, получается, она провела здесь десять тысяч восемьсот секунд, то есть три часа – прежде чем в коридоре раздался звук тяжелых шагов, и в замке повернули ключ, и дверь распахнулась с протяжным лязганьем, будто кто-то зевнул заржавевшей пастью, и в подвал вошел человек.
И она сказала ему самое неуместное, что только можно было сказать:
– Умоляю, Макс, угости меня сигаретой.
Чей-то голос обращается ко мне в темноте:
– Кто вы? Где вы?
– Максим Кронин, артист. Пришел смотреть утконоса.
– Бредит, – с горечью произносит другой.
Я открываю глаза – и вижу белый, со змеящейся трещиной, потолок лазарета. Невозможно. Как я могу быть жив? Я пытаюсь коснуться рукой виска – но мне не подчиняются руки. Хочу сесть – но и это не удается. Скашиваю глаза – мое тело стянуто и замотано полосами бинта. Как будто я мумия.
Надо мной склоняются доктор Новак и Пашка:
– Товарищ Шутов! Кто я такой, вы помните? А вы кто, товарищ Шутов?
Рядовой таращится на меня с такой собачьей радостью и надеждой, что мне хочется отвернуться и уткнуться в стену лицом, но мешают бинты, так что я просто отвожу взгляд. Потому что я помню – и кто такой он, и кто такой я. Потому что я снова лгу ему в эти его безоблачные глаза:
– Рядовой Овчаренко, я – капитан СМЕРШ Степан Шутов.
– Слава Богу! Тойсть, я хотел сказать… – Он внезапно кидается к двери, орет во всю глотку: – Скажите товарищу Горелику, товарищ Шутов очнулся! – Возвращается. – Я боялся, вдруг из-за меня вы дурачком бы остались… вы тут бредили утконосами, себя чужим именем называли…
Доктор Новак светит фонариком мне в глаза:
– Зрачковый рефлекс нормальный… Сколько пальцев? – он сует мне в лицо пятерню.
– Какого черта! Развяжите меня сейчас же!
– Это – нет, – Овчаренко мрачнеет. – Вдруг вы опять себя будете убивать.
– Рядовой, ты не понял. Это приказ, – говорю я с угрозой, и в его глазах появляется страх.
Не за себя, за меня.
– Я не буду себя убивать, – добавляю чуть мягче.
