Если Лама не ошибся, если в Лисьи Броды под видом смершевца действительно проник Кронин (это в принципе в его духе: неслыханная наглость, чудовищный риск, все как Макс любит), нужно выяснить, что он делает так близко от «Отряда-512» и от святилища. Что он делает так близко от него, барона фон Юнгера, и от женщины, которая барону принадлежит. Что он делает так близко от тех вещей, которые должен был напрочь забыть. Неужели Аристов с ним не справился? Или Аристов вернул ему память и снова к себе приблизил? Как бы ни было, наблюдение будет полезным…
– Я хочу, чтобы ты вступила с этим Шутовым в интимную связь. Как ты это умеешь. Как с Деевым, – Юнгер весело подмигнул.
С ее мокрых, черных волос на платье стекали капли воды. Она, пожалуй, даже красива, но ему такое неинтересно. Не арийка. У женщины должны быть светлые локоны. Такие, как были у Элены, пока он не посадил ее в клетку. Впрочем, дело, может быть, не в цвете волос. Вероятно, ему мешал его немецкий перфекционизм: он ведь знал ее природу. Полукровка. Значит, неполноценна. Идеальные хулицзин несут в себе гены двух оборотней, матери и отца. Эта – только по матери. Ни то ни се. Недозверь. Недочеловек. Вызывает брезгливость, а не желание. Он даже не взял ее подопытной в лабораторию – не на сто процентов чистая кровь. Она куда полезней в роли агента.
– Не заставляй меня это делать… опять, – сказала она очень тихо.
– Разве я заставляю? – он с издевательским изумлением вскинул бровь. – Все по доброй воле. По договору. Ты мне – я тебе.
– Почему тебе нужна от меня только подлость?
Он поморщился.
– Что такое… «подлость»? Слово без смысла.
Вдруг заныло колено, как перед сменой погоды; настроение сразу испортилось.
– Все узнай про этого… Шутова. Кто, откуда, зачем, что у нас здесь вынюхивает. И почаще с ним… – он потыкал правым указательным пальцем в приоткрытый левый кулак. – Пусть ослабнет.
Теперь проваливай. Я устал.
Лама дождался, пока полукровка спрыгнет за борт и уплывет, и, почтительно склонив голову, произнес:
– Кронин опасен, мой господин. Его не следует ублажать. Его следует уничтожить.
Юнгер поморщился.
– Кровь осталась. Ты плохо оттер, – он указал на бледное пятно на полу, тем самым как бы указывая и Ламе, где его место.
Черный ворон, нахохлившись, сидел у Юнгера на плече и разочарованно смотрел на пятно. Он расстроился, что тело быстро убрали и он не успел выклевать у трупа глаза.
– Это еще с прошлого раза, мой господин, – Лама расстелил поверх пятна новую циновку с драконами. – Позвольте мне убить Кронина.
– Нет.
– Почему?
– Он был мужем моей сестры Элены.
– Но это же в прошлом!
– Будем считать, я просто сентиментален, – Юнгер погладил старинную шкатулку, лежавшую у него на коленях. На лакированной крышке красовалась исполненная в манере китайской миниатюры картинка: каменистый холм, единственное дерево на вершине холма и иероглиф «владыка» – ван.
– Я не понимаю, мой господин.
– Держу слово, которое я дал сестре в прошлом. Дело чести. Тебе не понять.
Лицо Ламы осталось почтительно-непроницаемым. Он ничем не выдал презрения. Европейцы. Таскают за собой свое прошлое, свою честь, свои гербы, кресты, реликвии, клятвы – как груды ржавого скарба в гнилых сундуках.
Оставить жить того, кто несет угрозу, из-за какого-то дурацкого слова – недальновидно и глупо. Глупо сейчас. И было глупо шесть лет назад.
…Тогда, в Харбине, в тридцать девятом, Лама сразу понял, что Кронин ему почти ровня. Что он силен и опасен. Что вместе с Крониным в Никольский собор вошла ручная, верная, оберегавшая его от чужих посягательств смерть.
В соборе Кронин должен был отдать карту с маршрутом к святилищу своему человеку, но человека Лама уже прирезал, и тот лежал у алтаря в луже крови; Ламе нравилось убивать в церкви. Они поджидали Кронина вшестером: Лама с ножом и пять вооруженных огнестрелом японцев, и Лама от скуки выцарапывал лезвием на деревянной стене знак ван, свою хозяйскую метку – три поперечные черточки и одну вертикальную. Из этих царапин шел едва уловимый запах противоположной части света, чужой земли, в которой Лама никогда не бывал: Никольский собор был построен из канадских сосновых бревен, правление КВЖД опасалось, что здешние или сибирские могут быть с червоточиной.
Есть логика и порядок вещей, согласно которым у Кронина не было шансов выйти из собора живым, да еще и с картой. Но он разрушил этот порядок и эту логику, и он вышел живым, и побежал через площадь, оставив после себя пять трупов и хаос. И Лама погнался за ним один.
В торговых рядах, между духами Коко Шанель и чуринскими колбасами, Лама на полминуты его упустил. Он быстро встал на след, настиг и вырубил Кронина, когда тот пытался проскочить через центральную арку, – но карты при нем уже не было. Была только пустая шкатулка с холмом и одиноким деревом на лаковой крышке. Тех тридцати секунд в слепой зоне Кронину, похоже, хватило, чтобы кому-то передать карту. Что ж, не беда. Под пытками все расскажет. Под пытками все все рассказывают, такова человеческая природа.
