– Так я ж и говорю – чудо.
Насосавшаяся самка комара тяжело взлетает, оставив на Пашкином лбу красный прыщик.
– Иногда мне кажется, рядовой, в моей жизни тоже было когда-то чудо. А потом пропало. Как будто хирург его вырезал скальпелем под наркозом. Понимаешь, о чем я?
– Понимаю, – Пашка важно кивает. – Без чуда жить страшно. Я надеюсь, товарищ Шутов, оно у вас опять отрастет.
Предрассветный туман заволакивает сопки пушистым шелковым коконом, будто готовя их к превращению. Через этот туман мы идем к холму с раскидистым деревом на вершине. Небо все еще темное, но на востоке уже как будто надорван край, и из открывшейся бреши сочится еще не свет, но обещание света.
Во мне сейчас такая же брешь. Я иду в Пашкиной гимнастерке – он все-таки настоял – и мучительно борюсь с желанием открыть ему правду. Или хотя бы часть правды.
– Рядовой Овчаренко. Зря ты со мной связался, – говорю на ходу.
– Это почему же, товарищ Шутов? – в голубых удивленных глазах отражается темное небо. В них как будто два неба одновременно, в этих глазах, – то, которое над нами сейчас, и то, каким оно станет в полдень.
– Потому что я свое дело сделаю – и уеду. А ты здесь останешься.
– И чего?
Я останавливаюсь. Он тоже.
– Пашка. Я не тот, кем кажусь.
Несколько секунд он напряженно морщит взопревший лоб и скребет пятерней пшеничные волосы. Потом кивает – как будто бы понимающе:
– Да все мы, товарищ Шутов, не те, кем кажемся. Не зря ж говорят, что чужая душа – потемки…
Рядовой Овчаренко бодро идет вперед, погромыхивая автоматом и, очевидно, считая вопрос закрытым. Я молча шагаю рядом, и прореха во мне стремительно зарастает, скрывая под толщей лжи едва забрезживший свет. Он сам виноват. Имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Он не услышал и не увидел, пока была такая возможность. Теперь момент упущен. Остались только потемки моей души.
– …Я и батю-то родного в душевном плане не знал. Мой батя…
Я резко останавливаюсь, делаю Пашке знак молчать и вскидываю свой «вальтер». В обмотанном паутиной, мглой и туманом кустарнике справа от нас кто-то есть. Его не видно – но я и не пытаюсь увидеть, я просто знаю: он там. Я закрываю глаза. Я сливаюсь с собственной тьмой. Моя тьма все сделает за меня.
– Ты должен отдать мне вакцину. – Я тебе что-либо должен? – Юнгер презрительно вскинул бровь. И тут же с досадой отметил, что фраза построена хоть и грамматически верно, однако слишком громоздка. Достаточно было одного слова: «Должен?» Вот эта склонность к построению полных фраз выдает в нем иностранца гораздо больше, чем остзейский акцент, совсем легкий.
– Я выполнила свою часть договора. Выяснила, где святилище, – полукровка тряхнула мокрыми волосами. – Значит, ты должен.
Ее наглость ему почти нравилась. Но «почти» не считается. Никто не смеет с ним так говорить, тем более в присутствии слуг, – барон покосился на Ламу. Тот уже выбросил за борт обернутого в циновку китайского старика и теперь отдраивал с дощатого пола остатки кровавых пятен. Когда барон придет к власти, он возвысит и Ламу – даст ему должность главного палача. В этой жизни каждый должен заниматься предназначенным ему делом. Наслаждающийся убийством, кровожадный зверь Лама – палач при тиране. Он же, Юнгер, утонченный, аристократичный, породистый – великий тиран.
Юнгер молча протянул руку с пустым фарфоровым стаканчиком, и Лама, отложив тряпку, наполнил его вином из кувшина.
– С чего ты решила, что в нашем с тобой договоре в графе «обязанности» у тебя всего один пункт? – Он отхлебнул из стаканчика.
– Я прошу тебя отдать вакцину для Насти. – Вот теперь она испугалась, подбирает слова. – Появились предвестники. Переход случится в любой момент.
Он молча сделал еще глоток.
– Я прошу, барон. Без вакцины Настя умрет!
Вот теперь полукровка в правильном состоянии, то есть в отчаянии. Не так уж сложно ею манипулировать. Просто задействовать базовые инстинкты. Страх за детеныша.
– Бедное дитя, – он поставил пустой стаканчик на стол. – Хорошо, что в наших силах предотвратить ее смерть. Я, конечно, дам тебе вакцину… но не прямо сейчас. Ты сначала сделаешь для меня еще что-то.
Полукровка прикрыла глаза. Она выглядела усталой.
– Что еще ты от меня хочешь?
– Мне сказали, в Лисьи Броды приехал офицер СМЕРШ. Степан Шутов. Этот человек для меня интересен.
– Он не… – Лиза вдруг осеклась, не договорив.
– Что?
– Он не кажется мне интересным, барон.
Юнгер несколько секунд смотрел на Лизу с таким выражением, будто с ним внезапно заговорила циновка или цветок. Наконец улыбнулся:
– Твое мнение интересует меня в последнюю очередь.
