Конечно, он может утаить то или иное количество алмазов для себя, он может неправильно информировать фирму о стоимости их…
— Но это невыгодно, — говорит нам мсье Симон. — Во-первых, мое благосостояние зависит от процветания фирмы, и я заинтересован в том, чтобы дела ее шли хорошо… Во-вторых, не так уж много фирм, скупающих диаманты, и если случайно станет известно о моих нечестных поступках, я потом уже нигде в мире не смогу работать по диамантам…
Что ж, своя логика в этом есть, как есть своя логика и в том, что мсье Симон, по его словам, никогда не утаивает алмазы от государства и честно выплачивает Гвинейской Республике налог в два процента со стоимости приобретенных алмазов.
— Два процента так мало, что не стоит рисковать, — разъясняет свою позицию мсье Симон.
Скупщики алмазов, как правило, имеют дело не со старателями и даже не с маст
— Иногда они сами приходят, — говорит мсье Симон, — но я не люблю иметь с ними дела.
Почему?.. Тут обнаруживается любопытная психологическая деталь: мсье Симон заявляет, что ему ни разу не удавалось купить алмазы у старателей дешевле, чем у перекупщиков. Старатели, оказывается, охотнее сбавляют цену «своим» гвинейским спекулянтам, чем европейским… Кроме того, с ними трудно вести переговоры, потому что они плохо ориентируются в ценах и качествах алмазов, и «черную» работу по уламыванию старателей мсье Симон предпочитает целиком перекладывать на поднаторевших в таких делах гвинейских перекупщиков.
Но перекупщики — они ведь тоже стремятся сбыть алмазы подороже, и они могут не согласиться с окончательной ценой мсье Симона и перейти в соседний номер отеля.
— Могут, — говорит мсье Симон и пожимает рыхлыми плечами. — Но с теми, кто уходит от меня, я потом уже не веду никаких дел.
Мы прощаемся с мсье Симоном, и у себя в номере Птич-кин мне говорит:
— Что-то тут не того. Ой, наведут гвинейцы порядок в алмазном деле, ей-богу, наведут!.. Как он сказал?.. Продержится столько, сколько нужно?.. Ну, это еще вопрос!
(Меньше, чем через год после встречи с мсье Симоном, я узнал о решении Гвинейской Республики национализировать алмазную промышленность.)
…С вечера я заснул быстро и крепко, но проснулся рано, еще до света. Прохлада не пришла с темнотой. Ночь, как и полагается ей в глубине Африки, теплая и душная. Особенно душно под марлевым пологом, а спать без него не хочется: вокруг жалобно, словно сетуя на неудачную жизнь, пищат москиты… Прошла машина с зажженными фарами, и на белой стене комнаты отпечатались тени рамы, густых ветвей и силуэты двух крупных вотуров.
За минувший день мы пунктуально выполнили советы коменданта.
Мы ходили на реку Мило, к мосту, и видели берега, пестрые от женских одежд и разостланного на солнце белья. Ходили к недостроенной мечети — малопримечательному в архитектурном плане зданию. Посетили могилу основателя Канкана, марабу (святого, иначе говоря) Альфа Кабина, — он был проповедником и насадил ислам среди малинке.
Точнее, мы посетили не могилу, поскольку таковой нет, а огромный баобаб, будто бы растущий над прахом марабу. Баобаб обнесен каменным забором, утыканным по верху битыми стекляшками (надо полагать, этому забору менее трехсот лет), но в одном месте забор проломлен, и в пролом, минуя всегда запертые на висячий замок кованые ворота, можно пройти к дереву — нужно только снять предварительно обувь…
Мы побывали на рынке, гордости Канкана, на большом крытом рынке, про который можно сказать все то же самое, что я уже говорил про рынок в Киндии….
Наконец, мы просто бродили по городу, и это, пожалуй, главное. В Канкане совсем мало европейского типа зданий и почти нет даже характерных для гвинейских городов плосковерхих, крытых толем домиков: Канкан застроен хижинами — круглыми, относительно высокими, без террас, с короткими конусовидными гладкими крышами из кана, и именно это придает Канкану особый колорит…
День, который сейчас начинается, обещает быть сумасшедшим днем. Но начинается он мирно, неторопливо.
Рассвело, и во дворе уже играют дети владельца отеля, француза, и темнокожие ребятишки-соседи.
Во двор въезжает на велосипеде странного вида человек. Он в белом халате и синей накидке, полы которой сшиты внизу. Голова человека повязана темной чалмой, и поэтому как-то особенно ярко блещут белки его глаз и зубы. На руле велосипеда висит тамтам, а в руке у человека палка, похожая на короткую клюшку.
Человек слезает с велосипеда, прислоняет его к террасе и подходит к нам.
— Сайфулайе, — называет он себя и каждому из нас подает руку.
И вид Сайфулайе, и его поведение несколько озадачивают нас, но вскоре все проясняется.
