Луга — есть такой город под Ленинградом и есть такой город в Сенегале, примерно в двухстах километрах севернее Дакара. Луга сенегальская — город не очень крупный (в нем живет немногим более пятнадцати тысяч человек), но довольно известный. Вокруг Луги, в саванне, разводят крупный рогатый скот, овец, коз, верблюдов, лошадей, ослов, и Луга специализировалась на выделке и продаже кож. Вокруг Луги, в саванне, много камедных акаций, и Луга продает камедь. Но больше всего Луга была известна как центр крупного арахисового района… Уже довольно давно, почти сразу же, как кончились пальмовые ниайи, поползли в стороны от железнодорожного полотна серые безжизненные песчаные проплешины… Они встречались то реже, то чаще, но в окрестностях Луги их вдруг появилось особенно много, — редкие акации возвышались над перетертой в пыль землей…
Арахис. Это арахис погубил слабые почвы в окрестностях Луги. Его высевали, не внося никаких удобрений. Его высевали из года в год, не давая почве отдыха… И почва отказалась вскармливать арахис. Плантации бросили. Некогда богатый арахисовый район пришел в упадок.
— Скоро Сен-Луи, — говорит нам сухощавый сенегалец и ободряюще улыбается; он заметил, что зной и духота утомили даже самых выносливых из нас. — В Сен-Луи прохладно.
И вот уж совсем неожиданно приятное: в окно пахнуло йодом, морем, и холодный бриз сквозняком пронесся по вагону. Я побежал к распахнутой двери, надеясь увидеть океан или реку, но вокруг по-прежнему расстилалась саванна сахельского типа, хотя и стало свежо, как на берегу: чем жарче раскаляет солнце саванну, тем дальше проникает в ее пределы бриз с океана, а нынче денек выдался на славу… Около часа еще ехали мы на запад, к океану, прежде чем появились среди сахели кочкарные заливные луга сенегальской поймы.
Наш временный гид, писатель Бадиан, в годы второй мировой войны добровольно ушел в армию; он принимал участие в боевых операциях против фашистских войск в Северной Африке, в Италии, служил в Германии, где-то под Нюрнбергом. После демобилизации он поселился в Марселе, работал там докером, слесарем, пломбировщиком. И писал книги — о черных докерах, о прекрасной стране своей, о Сенегале…
А теперь он приехал в Сен-Луи и стоит на мосту Фе-дерб, перекинутом с материка на остров, — стоит и смотрит, как полощутся на холодном ветру зеленые гривы кокосовых пальм, как гонит под нами свинцовые волны могучий Сенегал, река, давшая название его стране… Бадиан отнюдь не богат, книги не сделали его обеспеченным человеком, и время от времени ему приходится подрабатывать. Его поездка с нами — это и дань уважения к гостям из страны, которой он постоянно интересуется, и возможность подработать и, мне думается, еще нечто, более важное: он впервые приехал в город, положивший начало — так учили во французских школах — истории его страны. Бадиан — человек неразговорчивый, он предпочитает молча посасывать деревянную трубку и в разговор вступает лишь по необходимости, когда к нему обращаются. Он и сейчас молчит — невысокий, очень темнолицый, в белом халате до земли, полы которого треплет ветер, — молчит, крепко зажав в зубах погасшую трубку; мы ни словом не обменялись с ним, но я почти уверен, что стремимся мы сейчас к одному и тому же: стремимся воссоздать образ города в его становлении, в движении…
— Капкан, — неожиданно говорит Бадиан и показывает мундштуком трубки на Сен-Луи. — Город-капкан.
Капкан, намертво стиснувший устье Сенегала. Что ж, допустим и такой образ, но мне самому не хочется торопиться с определением Сен-Луи, по улицам которого я еще не ходил.
Мимо нас по центральному пролету моста прокатил на конном — с номерком! — такси сухощавый сенегалец с супругой и малышом, прокатил и исчез за металлическими фермами… А мы идем пешком и любуемся рекой, облицованными камнем набережными, любуемся пальмами и атласскими кедрами; навстречу нам идут сенегальцы и идут мавры — мы на самой границе с Мавританией, — причем красавцы мужчины в черных тюрбанах одеты в белые развевающиеся одежды, а женщины с ног до головы закутаны в черно-синюю ткань.
Я гляжу на могучий Сенегал, а вспоминаю Енисей, Ангару, Иртыш — вспоминаю, несмотря на всю непохожесть окружения, потому, наверное, что свищет над Сенегалом холодный ветер, что ходят по нему свинцовые волны… Они не обязательны, эти ассоциации, пожалуй, даже случайны, но именно они сближают с чужой страной, с чужой землей или рекой, и тогда эта река или земля глубже западает тебе в сердце. По меньшей мере, я сотню раз читал о Сенегале и на десятках почтовых марок видел роскошный мост Федерб, по которому иду сейчас, но обманчивая холодность приторно-теплых тропических вод только теперь сделала Сенегал близким мне, позволила признать в нем старого знакомого.
Ассоциации Решетина еще неожиданнее.
— Помнишь «Трех мушкетеров» Дюма? — спрашивает он, опуская фотоаппарат после очередного снимка. — Сен-Луи назван в честь того самого Людовика Тринадцатого, при котором орудовали д’Артаньян и все его приятели.
