Плава знала, как велика разница между одинаковыми словами, и это «добро» прозвучало как «прощай». Она знала, что это сказано для нее. Если бы у Зорко еще остались краски в его кисти или узоры в резце, которые он хотел бы выпустить на свет, он ответил бы иначе. Но Зорко, и она видела это, прошел по следу горячего ветра и опалил за собой землю, дойдя до начала ветра, открывающего суть вещей, сжигающего одежды чужих взглядов. Теперь, когда путь его был завершен, он снова мог уходить, чтобы добавить к розе еще один лепесток. Но Плава знала и другое: в какие края ни ушел бы он, дорисовывая свою вечную розу, как казалось ему, добавляя еще один лист к и без того горькой полынной траве, как думала она, — он всегда возвращался к ней, находя, сам не ведая того, ту самую сердцевину розы, которой не было места нигде, как думал он, которая только и была настоящей в отличие от призрачных лепестков, опадающих и обрываемых ветром, как знала она. Она знала, что он не может не уходить, потому что иначе, оставшись с нею здесь, в сердцевине мира, в вечности, он вернее уйдет от нее навсегда, поднявшись слишком высоко к странным существам, глядевшим с его холстов. Они были похожи на крылатых вилл-посестер и тут же на их крылатых братьев. Когда Плава смотрела на картины, что были в привезенных Зорко книгах, эти создания казались похожими на страшных огнеглазых аррантских богов, а когда кудесники выносили изображения веннских богов и духов, она видела, что творения мужа могли бы быть рядом с ними и никто, даже кудесник, не мог бы сказать, что им здесь не место. Плава знала, что земля — это мать, а отец — небо. Зорко был из тех, кто был привязан невидимыми нитями к небу, и мог уйти к отцу, слившись с ним, потому что в его душе было много от огромной души отца. А она крепко стояла на земле и не могла оставить внизу ее преходящую красоту. Поэтому, только разлучаясь с ним, могла она снова его встретить. И где-то в конце боли перед расставанием всегда оставалась память о будущей встрече, и за каждым холодным снегом виднелись в самой длинной зимней ночи очертания зеленых берегов неведомой реки со сладкой водой.
— Поздорову вам, гости дорогие. — Она вышла из дому, красивая, в расшитой цветным бисером кике, с тщательно убранными волосами. — В дом проходите, не стойте на дворе. Зорко, ты так пойдешь или верхом? Сумку седельную собирать или короб?…
Осенние дороги в конце месяца листопада были полны воды и жидкой холодной грязи. Зорко вспоминал золотую в это время долину ручья Черная Ольха на Восходных Берегах и с тоской взирал на ржавую, редкую уже листву пустынных лесов за великой Светынью, неулыбчивой в это бессолнечное время, плескавшей тяжкой, точно крушецовой волной. Их путь лежал почти в ту же сторону, куда по весне ушел Некрас, но он, в поисках ловца снов, повернул на полдень и восход и нашел того, кто ему нужен, гораздо быстрее, чем думал, но не сумел угадать его истинного лица под личиной шайтана. Четверо путников взяли на полдень и закат. Им надлежало перевалить через горы, одни и другие, пройти Кондар и Нарлак и где-то меж Халисуном и Саккаремом встретиться с катящимися на полночь и закат непобедимыми тьмами Гурцата.
Брессах Ог Ферт был прав, когда сказал, что они поведут друг друга, потому что каждый из них видел цель их похода, но каждый видел ее по-своему. Цель эта была далека, и найти степное войско на просторах Саккарема так, чтобы безошибочно встретиться с ним, пока не случилось самого страшного, было трудно, а для одного и вовсе не посильно. Гурцат стремился к той же волшебной розе, за которой некогда, совсем недавно, в образе шайтана рыскал Брессах Ог Ферт. Ту же розу держал в руках Кавус, умевший странствовать по людским снам, и он же мог шаг за шагом найти Гурцата по следу его сна, через который мчался черным перекати-полем чужой, гибельный сон. Зорко, не зная ничего ни о розе, ни о том, что случилось на караванном пути меж Хорасаном и Халисуном, проницая перекрывающие друг друга облака чужих снов, выглядывал меж небом и землей свой заветный Травень-остров. И, не зная, каков этот остров на самом деле, каждый раз сравнивал свои грезы о нем с тем, что ему открывалось, и все видел словно бы сквозь призрак этого острова. В конце пути он увидел розу, точно солнце вставшую над его землей, свободной от лжи, сгоревшей в горячем ветре. И эту розу он мог найти и отличить ее от всех других. И эту розу никак нельзя было отдавать Гурцату.
Черный пес, так и оставшийся непонятным для Зорко, рысил рядом с ними, снося все невзгоды осеннего ненастья и бездорожья. Брессах Ог Ферт, которого пес не жаловал, теперь никак не смущался зверя. Это случилось, когда Зорко дал колдуну взглянуть в золотой оберег. Что он увидел там, вельх не сказал никому, но собаки уже более не избегал.
