Ночевали где придется. Когда к вечеру, уже в сумерках, показалось, что тропе из грязи без всякого холмика и вообще сухого места конца не видно и что это не тропа к водопою, но путь через болота, на ночь останавливаться не стали. Понадеялись на Серую и, держась за лошадиную сбрую, чтобы не отстать и не сбиться, продолжили путь. Так им не раз приходилось идти ночами, чтобы только найти пригодное место для стоянки в сырых лиственных лесах по левому берегу Светыни. Некрас прошел их, когда схлынуло половодье по весенней зелени, наблюдая след резвых и чистых после снега и воды звуков, за пять дней. Они шли уже неделю, а до горного хребта, отделяющего Нарлак от полуночной части Длинной земли, как звали ее сегваны, оставалось еще далече. Кавус вел их по памяти былых своих странствий и по смутным снам цепенеющих поздней осенью деревьев, ушедших корнями в землю и оттого ловивших самые дальние отголоски всего, что случается в мире, поскольку деревья передают сны не от кроны к кроне, а от корня к корню и только в самых голых и безлесных землях, в песках и высочайших горах эти сны могли затеряться и пропасть совсем. Это были странные, смутные и медленные сны, иной раз полные страшной борьбы, что ведут под землей могучие корни, но и в них дрожало и пугало некое ожидание черного провала где-то в глубинах бурой земли. Деревьям чудилось, что настало время, когда рано или поздно их корни, прорвав почву, не найдут внизу ничего, и тогда земля, на которой они всегда стояли и стоят, треснет и провалится в неведомые глубины и древесный род погибнет, оттого что ему не на что будет опереться.
Кавус не знал, басни ли это, свойственные деревьям, как было людям свойственно рассказывать друг другу страшные предания о гибели всего сущего, а детям — страшные сказки, потому что раньше редко шел по следу памяти и снов деревьев. Но он полагал, что ощущение такой угрозы появилось здесь недавно, потому что места, где земля иной раз сотрясалась и ходила ходуном, отворяя новые русла для рек, воздвигая горы и расчищая долины, лежали отсюда очень далеко. А причина сна или эхо сна, сквозь который по земле катилось черное облако, съедавшее ночь, когда дышат травы и цветы, облако пустоты, которой деревья и боялись, уже могли быть известны всему полудню и восходу, начиная от Вечной Степи, и дойти сюда. И чем дальше к полудню и закату, тем более видел Кавус свою правоту, потому что боязнь бездны становилась сильнее и некоторые деревья, особенно осины, начинали уже видеть то, что и было им нужно: черное облако, катящееся по земле.
Наконец раскисшие приречные земли остались позади, и четверо путников и лошадь вошли под своды могучих сосновых боров, окружавших подножие гор. Здесь стояли сегванские хутора, потому что море было уже неподалеку, но их было мало: сегваны лишь недавно стали переселяться сюда. Сольвенны обитали дальше на полночь, потому что не любили гор, и вновь Кавус должен был следить их путь по снам деревьев, к которым теперь добавились сны животных. Сосны, как представилось Зорко по рассказам Кавуса, встречали новую напасть так же стойко, как и сегваны. Должно быть, деревья и впрямь воспринимали думы людей, живущих вместе с ними, и понимали людей порой лучше, чем люди понимали друг друга. Еще бы, ведь времени для раздумий у деревьев было куда больше.
Когда однажды наутро облака наконец были разодраны и разбросаны ветром за края небоската, Зорко поднялся с черным псом на вершину лысого холма, у подошвы коего они ночевали, приютившись под корнями двух старых, но крепких еще сосен. В ясном и белесом уже небе с высоты, доселе Зорко в его времени невиданной, на него глянули снега исполинских вершин. Круча вздымалась за кручей, желтыми зубами скалились отвесные стены, карабкались вверх каменные осыпи. И ни единой дороги, по которой можно было бы пройти. Конечно, тропы там были, да и без троп идти было не впервой, но сколько же уйдет на это времени?
— Никто не ходит через эти перевалы поздней осенью, — заметил тихо подошедший сзади Кавус. Ловец снов, снова взявшийся за свое дело — которое, как понял Зорко, было вовсе не ремеслом, а искусством, — несмотря на ненастье, сырость и холод, выглядел будто бы обновленным человеком. Зорко никогда не видел халисунца в обличье старца, но тот, кто стоял теперь рядом с ним, был молод, и время не было властно над ним, как не было оно властно над Зорко, когда он шел от холста к холсту к волшебной розе по следу горячего ветра. Кавус смотрел на горы не с сомнением, а с радостью. Как Зорко смотрел на Светынь или Нок-Бран, так эти горы звали Кавуса, они были для него доступны и близки, потому что целиком помещались в его сердце.
Наскоро потрапезничали. Впереди был последний переход до начала горной дороги.
Жилья по дороге так и не встретилось; должно быть, до сегванов в этой глуши еще не долетело эхо от стука тысяч копыт по тучной земле Саккарема. Кавус, впрочем, уже не прислушивался ни к деревьям, ни к животным. Бесполезно было слушать птиц, потому что они летели на полдень, где не были целое лето.
