Истории каждого народа, пока она не станет наукой, опирающейся на факты и документы, начинается с легенды или сказки. Биография — история человека. Поэтому и начинаю свою автобиографию с воспоминаний — сказок своей матери. Кроме того, детские и юношеские годы — это годы становления характера, и, может быть, именно поэтому в продолжение почти всей своей жизни так часто к ним возвращаешься.
…Мировая война. Я — маленький, сломал руку. Фронт приблизился к нашей деревне. Мама закутала меня в домотканый платок, закинула на плечи котомку с сухарями, чайник и присоединилась к обозу беженцев.
…Двинск. На станции толпа. Солдаты, раненые. Мама пошла за кипятком. Кто-то в шинели подошел ко мне:
— Как тебя звать?
— Женя… Сахару мама велела не брать, и рука у меня болит…
Отец узнал меня по домашнего тканья платку.
…Москва. Мама некоторое время работала у попа, потом у полковника, потом перешла на военный завод. Жили далеко, в предместье, снимали койку в мрачном подвале. Вместе с нами жили еще две семьи беженцев.
Обо всем этом мне рассказывала мама. Правда, рассказ ее был гораздо длиннее — сносил бы не одну пару лаптей, пока она его закончила.
…1922 год. Кто-то разбудил меня: «Граница!» Через окно товарного вагона я увидел темную дождливую ночь, в бездну которой медленно вползал наш поезд. Однообразно стучали колеса, н шумел дождь. Кто-то стоял под фонарем, махал на прощанье рукой, что-то кричал. Но вскоре исчезло все. Только дождь и еще более громкий грохот колес.
— Приехали! — раздался голос в темноте вагона.
— От и Польша коханая,— сказал рабочий из Варшавы.
Позже, в 1932 году, я встретился с ним на этапе.
...Школа, Помню стихотворение:
Kto ty jesieś?
Polak mal у…
Я тогда пас коров, но ответить учителю, что я пастух, не решался — боялся линейки.
Не менее неожиданно для себя, чем для других, я начал писать стихи:
…Лети, мое слово,
К отцовскому крову,
Где люд обездолен,
Где сердце в оковах,
Где горе смеется,
Где песня как стон,
Где стали острожной
Разносится звон…
За эти стихи я слетел с Парнаса быстрей, чем на него взобрался.
Я часто слышал: «И я писал стихи… Это болезнь переходного возраста…» Но меня некому было лечить, вот я и остался поэтом. Потом? Писал и пишу. Правда, много моих стихов затерялось среди судебных актов, а еще больше осталось в тюрьме у моих товарищей…
24 февраля
От редактора В. Склубовского узнал, что Окружной суд снял цензурный запрет с 1-го (2-го) номера «Нашей воли».
Проводил на вокзал Михася Василька. Виделся с Павликом. Он прочитал мне свою большую статью — «Еще о новом у христиан-демократов», в которой критикует их программу.
Из письма А. П.: «В нашей Лиде с 30 декабря бастует семьсот двадцать рабочих «Ордаля». Некоторым уже давно нечего есть… Нужно помочь бастующим…»
Бастуют возчики в Дятлове… Прошли митинги в Засетье и Ахонове.
От Н. принес целую кипу журналов и газет: «Новы тор», «Тыдзень работника», «Пшекруй тыгодня», «Левар», «Нова весь», «Ютро хлопске».
Сердце радуется, когда читаешь эту боевую прессу Народного фронта. Вообще в последние дни приобрел много интересной литературы. А если ко всему этому прибавить еще и два тома Ленина, которые подарил мне Павлик, так я в наших условиях могу считаться настоящим богачем.
25 февраля
Прочел Павлику несколько своих новых стихотворений. Больше всего ему понравилось «Свидание». Хотя это стихотворение, по его мнению, еще и не завершено. Я долго с ним спорил, не соглашался с его критикой и вообще с критикой, без которой в былые времена спокойно жили и творили наши предшественники. Но все же, возврашаясь на свою Снеговую улицу, более спокойно обдумал стихотворение и вынужден был признать резон оппонента. Сашка уже спал. А я принялся дорабатывать «Свидание». Завтра мне хотелось бы прочесть Павлику стихотворение в новой редакции.
В последние дни, как голодный на хлеб, набросился на прессу. Читаю «Ведомости литерацке» — газету с таким невыразительным, неопределенным политическим лицом, что, наверно, другой такой сейчас и не сыщешь. Но делается она на очень высоком литературном уровне. Почти в каждом номере можно найти что-нибудь интересное.
Удалось у моих польских друзей достать «Левар» № 7, в котором прочел необыкновенно интересную статью «О ясной платформе совместных действий». Сразу принялся переводить ее для «Нашей воли».
«...Независимо от тех расхождений, которые разделяют нас в политике, философии, искусстве, независимо от языка, на котором мы творим,— мы выступаем в едином фронте с массами. Выступаем против лишения народа его политических прав. Боремся против национального угнетения, против всяких попыток разжечь новый пожар войны. Солидаризируемся с постановлением Парижского Конгресса писателей в защиту культуры… Боремся против реакции на фронте культуры, против ликвидации просвещения, против недопущения широких масс к науке. Боремся за свободу слова, за независимость писателя в его работе. Призываем всех независимых писателей и работников культуры к солидарности с нами в защите прогресса, мира и культуры…»