Заканчиваю для «Белорусской летописи» начатую еще в Отвоцке работу над переводами стихотворений Пушкина. Я должен буду их читать на вечере, посвященном столетию со дня смерти одного из самых любимых всеми нами поэтов. Переводы не получаются так, как хотелось бы. Простота гениального пушкинского стиха — вершина, за которой, как за каждой необозрим вершиной, начинается бездна. И чтобы ее преодолеть, переводчик должен быть гигантом или иметь крылья орла.
Предполагается, что с докладом на этом вечере выступит профессор русской литературы и мой бывший учитель по гимназии В. Богданович. Раньше это был довольно известный деятель монархистского склада, бывший посол или даже бывший сенатор, бывший… бывший…
Некоторые из наших доморощенных мракобесов распространяют слухи, что и редакция «Белорусской летописи», и все мы, собирающиеся принять участие в юбилейном пушкинском вечере, делаем это «по приказу Москвы». Ихтиозавры эти не понимают, что одна из характернейших особенностей настоящей поэзии — преодоление ею всех языковых, географических и политических границ.
3 марта
Встретился с литовским скульптором Рафалом Яхимовичем. Когда-то Петр Сергие́вич затащил меня в его мастерскую. Мне тогда очень понравились многие его работы, чертовски талантливый человек! Не случайно на конкурсе проектов памятника Пилсудскому его работа была отмечена как одна из лучших. Правда, я не удержался и сказал ему, что меня удивило его участие в этом конкурсе: даже победу на нем стыдно назвать победой. Уверен, что ни Дрема, ни наш Сергиевич не взялись бы за увековечение памяти человека, рубцы от нагайки которого до сих пор на плечах народа. Он начал было объяснять, что разделяет мои мысли, но «тяжелое материальное положение» и еще несколько подобных же «но»…
Сегодня Яхимович сам хотел затащить меня в свою мастерскую и показать несколько новых своих литовских портретов. К сожалению, мне нужно было торопиться на встречу с Миколой Бурсевичем, и мы условились, что я зайду в мастерскую в ближайшее воскресенье.
После обеда заглянул в книжный магазин «Погоня», где раздобыл несколько поэтических сборников. Еще раз убедился, что стихи, которые не заставляют, читателя думать, пользуются более широкой популярностью, чем стихотворения с глубокой мыслью, подтекстом. И это, по-видимому, не только у нас.
4 марта
Переписал из «Сигналов» хорошее сатирическое стихотворение Юзефа Витлина «Молитва». Следовало бы перевести его на белорусский язык. Пусть бы и у нас поучились, как нужно писать на актуальные политические темы, умудряясь при этом не только обойти цензуру, но еще и отстегать ее.
Едва не опоздал в зал Снедецких на концерт дяди Рыгора. Сегодня выступала молодая и очень способная белорусская певица А. Чернявская.
27 марта
Утром узнал о смерти 3. Нагродского. Умер необыкновенно интересный человек, один из последних представителей поколения, о котором мы знаем только из литературы. В последний раз, когда я был у него с Путраментом, он рассказывал о своей дружбе с Ф. Богушевичем. Стихи его он, переодевшись в мужицкую одежду, часто читал на вечеринках. Показывал нам фотографии Богушевича, рукописи никому не известных произведений поэта, сохранившиеся в его архивах. Нагродский, кажется, когда-то и сам писал стихи на белорусском языке. Он вспомнил, как он помогал издавать в Кракове «Дудку» Богушевича, как он переправлял его книги через границу в Вильно, потом рассказал про «Нашу долю» и «Нашу ниву», про многих писателей и политических деятелей, с которыми встречался и вместе работал. Сейчас не могу себе простить, что сразу, придя домой, не записал его рассказы. Тогда казалось, что он не так уж тяжело болен, что мне еще удастся его увидеть, услышать продолжение его интереснейших воспоминаний… Неужели никто из белорусов никогда не поинтересовался его перепиской, альбомами, рукописями? Ушел из жизни 3. Нагродский, унеся с собой страницы биографий многих выдающихся людей, страницы истории белорусско-польских взаимосвязей. Не знаю, удастся ли когда-нибудь хоть частично восполнить эти пробелы даже самым вдумчивым и трудолюбивым нашим исследователям литературы.
29 марта
На днях случайно попал на доклад Янки Станкевича. Человек это с немалыми знаниями, завидной энергией и напористостью, но слепой от ненависти ко всему советскому, а как филолог — до того глух, что совсем не чувствует живой белорусской речи. Если бы позволили ему отреформировать ее по его рецепту, началось бы настоящее столпотворение, и мы перестали бы понимать друг друга.
Искал следы своего старого однокашника А. Бородича. Заходил к его знакомым в Литерацком переулке. Нужно будет расспросить других моих радашковских друзей,— может, они знают что-нибудь о нем.
После споров в Студенческом союзе я понял, скольким троглодитам из «Белорусского фронта» и других фашистских подворотен мы мешаем мирно переваривать пищу и спокойно жить.
В студенческой среде почему-то чувствуется какая-то апатия. Некоторые у нас, как писал А. Жид в своих «Страницах дневника», осмеливаются думать — только тихо…