Потом стал рассказывать о себе. Родился в бедной крестьянской семье. Был пастухом, рассыльным при полицейском околотке, безработным. Пехом добрался до Варшавы. Ночевал в разных ночлежках, под мостами. Однажды удалось ему проникнуть к известному тенору Я. Кепуре. Тот заинтересовался им и забрал с собой в Вену. Там на каком-то конкурсе за исполнение «белорусской» песни «Ванька парень был прелестный…» получил диплом и золотую медаль. Из Вены поехал учиться в Италию, потом несколько лет выступал в Милане, по радио — в Риме.
Подарил мне свою фотографию. Стоит, до самого пупа увешанный орденами, полученными от короля Эммануила («Крест Кавалера Итальянской короны»), от папы («Орден святого Юрия»), от польского правительства… Самому даже трудно было перечислить все свои кресты и медали и вспомнить, от кого и за что он их получил.
— Вчера,— говорит,— встретил меня на Замковой горе какой-то гимназист и спрашивает, не боксер ли я. «Боксер».— «А с кем вы боролись?» — «С самим Яном Кепурой!» — И хохочет.
Здоровенный, как бык. Хвалился, что может, дунув, погасить свечку на другом конце своей комнаты. С завистью относится к славе других известных певцов, в том числе и к своему соседу Михалу Забэйде-Сумицкому.
— Что вы мне талдычите про его высокую культуру! Если я в своей деревне затяну, так Михала никто и в его родной хате не услышит.
И правда: голос у него как иерихонская труба. Низкий, сочный. Дал ему бог талант, а на разум, как видно, поскупился.
Разговаривать с ним очень трудно. Такое впечатление, что он не слушает собеседника и потому часто перескакивает с темы на тему. Ни с того ни с сего вдруг начал расхваливать виленских проституток:
— Ну и бабы тут!
Я посмотрел на дядю Рыгора. Тот растерялся, не знал, куда глаза девать. Попытался было перевести разговор на другую тему, а тот все про баб, про попойки с начальством.
Дядя Рыгор принес ему несколько белорусских песен, но этот орденоносный жеребец ответил, что петь он будет только в том случае, если белорусы заплатят ему за концерт… Прощаясь, видно почувствовав, что, запросив с нас деньги, он хватил через край, стал оправдываться:
— Вы не думайте, что я от всего своего отрекся. В моем паспорте написано, что я белорус. Сейчас покажу, сами можете убедиться…
По коридору гостиницы, шатаясь, шел пьяный, напевая себе под нос:
Все несчастья панны Мани
Разрешились очень скоро:
Лечь хотела под машину,
Оказалась — под шофером.
На сон раскрыл Оскара Уайльда: «Не существует книг моральных или аморальных. Есть книги хорошие и плохие».
Может быть, в этом и есть резон. Если бы я комплектовал свою личную библиотеку, я держал бы в ней только те книги, к которым всегда хотелось бы возвращаться.
26 июля
Занес Лю свой новый сборник «Журавиновый цвет». Обложка мне не очень нравится, хоть и делал ее наш известный художник — Горид. Думаю взяться за новую поэму. Может, начну ее с дневника солдата. Поэма будет в какой-то мере биографической. Дома я нашел любопытные фронтовые записи своего дяди — Тихона, относящиеся к первым дням Февральской революции.
…Опять берусь за эту хронику.
Колышет ветер дни, как жито,
Кузнечик точит косу тоненько,
И плачут чибисы в ракитах.
А ночью фронт охватит заревом
Полнеба, край земли затронув.
Горят снопы, и дым над гарями
Ползет на наши полигоны.
Болит рука, бинтом обвязана,
Терплю, хоть стон и не услышат.
А на возу поют про Разина,
И ветер льны опять колышет.
Молчу… Ну, где уж тут писать!..
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Сюжет поэмы меня беспокоит меньше. Он может быть простым, незатейливым. Основные этапы, через которые я хочу провести своего героя: война, беженство, Москва, революция, возвращение на оккупированную родину, граница, любовь, тюрьма, Испания, снова граница (как трагедия в жизни народа), при переходе которой мой герой погибает…
Самым трудным для меня будет найти новую эпическую форму и такой язык для описания и диалогов, который способен был бы нести в себе груз мыслей, образов, чувств…
4 августа
Едва разыскал в густых, нагретых солнцем сосняках Валокумпии дачу, где остановился Кастусь. Дачу эту ему подыскала Люба. Место — лучшего не сыщешь и для отдыха и для работы. Под конец нашей беседы я прочел ему «Сказку о медведе». Понравилась. Ходили на Вилию купаться. Течение тут такое быстрое, что просто с ног сбивает.
Возвращаясь от Кастуся, на минуту остановился на Виленской, возле витрины «Илюстрованого курьера цодзенного», и не заметил, как подошел сзади сыщик, арестовавший меня в Глубоком в мае 1932 года.
— Что-то пан часто ездит на Валокумпию. Там у пана невеста?
Это было так неожиданно, что я, наверно, сразу не нашелся бы что ему ответить, если бы не его последние слова.
— И невеста, и пляж,— сказал я и снова уставился в газету.
Только услышав, как удаляются его шаги, я потихоньку направился к стадиону Погулянки, к Любе. Пока дошел, в городе зажглись вечерние огни. Дул легкий ветер, но и он не освежал. Стояла тяжелая предгрозовая духота.
9 августа