— Как известно,— заключил я,— в грипсах сообщаются факты, цитаты, взятые из советских газет. Как же я мог их переписать, если сидел в то время в Лукишках и, как утверждает свидетель Трухан, не имел возможности пользоваться этой литературой? Не менее беспочвенно и обвинение в авторстве антирелигиозных стихов, которые являются (тут пусть уж простит меня наш выдающийся сатирик за то, что приписал ему эти слабые и беспомощные стихи) отрывками из «Библии» известного советского белорусского писателя Кондрата Крапивы.
Суд утвердил решение первой инстанции, вынесенное 19 декабря 1934 года.
Вечером пошел к Мажуцам. Встретил у них отца И. Гареличонка. Старый горевал, что сына его в Лукишках совсем замучила экзема.
— Ходит,— рассказывал он,— весь обмотанный бинтами, только глаза блестят.
С Гареличонком я сидел несколько месяцев в камере 89. Он и тогда уже был тяжело болен. От сырых и холодных тюремных стен у всех нас болели и опухали суставы пальцев.
На улицах почему-то не горели и без того редкие в предместьях фонари. С трудом выбрался с темной и запутанной Цментарной улицы на узкий, переброшенный через железную дорогу пешеходный мост, где было немного светлей. Остановился на минуту. Подо мной поблескивали рельсы. Они, казалось, разрезают город на две части: потонувший во мгле Новый Свет и освещенные привокзальные кварталы.
Жизнь с каждым днем усложняется. Драматизм ее серьезнее, глубже, острее шекспировского, потому что на арене истории решаются сейчас судьбы народов, а не одиночек, не отдельных героев.
Я долго искал работу, которой хватило бы мне на тысячу лет. Пока это поэзия: закончил песню, другая стучится в сердце. Но работа эта оказалась гораздо сложнее, чем я думал раньше. Учусь ходить своими тропками, хоть и редко это мне удается, стараюсь избегать дешевой патетики, позы, хочу быть таким же естественным и реальным, как та линия небосвода, что вместе с землей то опускается, то поднимается… Но и это не всегда мне удается…
Последние дни часто приходится принимать участие в разных диспутах, спорах с нашими идейными противниками, хотя я все больше и больше убеждаюсь, что мои выступления не стоят и одного стихотворения, которое я мог бы за это время написать.
Какие пошли бесконечные зимы!
Зашел Р. Передал привет от К. В. Мацкониса, с которым мы в 1932 году вместе сидели в Лукишках. Взялся за Ариосто.
Как часто у людей, живущих в темноте, рождаются образы солнечные. Про богатырей — пишут слабые, про любовь — те, что ее не знали. Конечно, это не аксиома, но не аксиома также и то, что для того, чтоб что-то написать, обязательно нужно это пережить.
Вчера записал слова какого-то дядьки, продававшего дрова на Новогрудском рынке: «Что ты с него возьмешь, когда богат он только смелостью… А это и правда немалое богатство!»
25 февраля
На несколько недель приехал в свою Пильковщину. Днем в лесу с отцом распиливаем на дрова всякое гнилье, бурелом, сухостой, вечером — пишу. В первые дни лес был такой заснеженный, что и сунуться туда было трудно, да и жалко было врываться с топором в его тишину. От каждого взмаха, порыва ветра на нас обрушивались целые лавины снега. Я разложил было огонь, но и его засыпало. Чтобы не замерз наш полдник, мы закопали торбу в снег. Как смычок, звенит и звенит наша пила. Сначала мне казалось, что звон ее однообразен, но потом начал различать оттенки. По-одному пела наша пила, врезаясь в осину, по-другому — в сосну, в перекрученные жилы карельской березы или в стержневатую, суковатую, словно гвоздями кузнеца сколоченную елку.
Сегодня в полдень пришел помогать дед. Вспомнил, как в этих местах, где мы сейчас пилили, он пальнул по волку, да дробь была мелковата, и тот не упал.
— Вообще,— объяснял дед,— по волку лучше бить сбоку, а не в лоб, потому что он может прыгнуть на человека.
Мы пилим. Дед обрубает сучья и рассказывает:
— Был такой случай в Бушевом бору. Ладно еще, что у охотника на голове была баранья шапка, она и спасла его.
Все пильковщане говорят громко. Их и в ярмарочном гомоне услышишь. Слова деда отчетливо слышны сквозь чирканье пилы. Когда возвращаюсь в Вильно, я долго не могу привыкнуть к приглушенному городскому. говору, рассчитанному на тесные стены небольшой комнаты, а не на поле или этот лес.
5 апреля
Решили с дедом пойти в Дровосек и собрать березовый сок. Сейчас самая пора, пока не тронулись муравьи. Потом не спасешься от них: ползут к соку, а напьются, как пьяные — тонут в нем.
Над пастбищем кружат-плавают коршуны. Видно, где-то близко их гнездовье. И они, пока не проснулись муравейники, спешат вывести своих писклят. Мы остановились около трех раскидистых берез, затесали кору. Пока вбивали лоток — сок выступал крупными каплями, а потом полился сплошной серебряной ниткой в принесенные нами легкие, будто из бумаги, осиновые корытца. Дед пошел к дороге, где, слышно было, кто-то понукал коня, а я присел на пень, ожидая, когда на дне корытец соберется несколько глотков хмельного и освежающего весеннего напитка.