Притворившись, что разглядываю в витрине магазина охотничьих и рыболовных принадлежностей чучела птиц, ружья, удочки, я краем уха прислушивался к их разговору.
— Так вы откуда будете?
— Из Мяделя,— ответила ксендзу старенькая бабулька.
— Пришли или приехали?
— Пришли… Как поправился мой внук Пилипка, дала обет — что ни год ходить в Вильно. Вот только ноги сбила, да и опухли…
— У вас же есть своя Кальвария…
— Так разве ж такая?.. Божечка ж мой, если б хоть где глаза ополоснуть, воды напиться,— говорит бабка и, обессилевшая, сняв с плеч котомку, садится на краю тротуара.
Мне хотелось подойти и спросить у бабки, из какой она деревни, как ее зовут, но к этой группе богомолок стали присоединяться другие. С Замковой улицы подъехали подводы, груженные крестами и иконами. Видно, тут был сборный пункт богомольцев с моей Мядельщины. На дощечках, привязанных к телегам и возкам, на которых по приказу полиции писали адреса хозяев, я прочитал — село Бояры… село Новоселки… село Купа… и даже две-три знакомые фамилии.
Построившись рядами, богомольцы пошли серединой улицы в направлении Кальварии.
Раскрыв молитвенники, они затянули молитву, которая вскоре задохнулась в жаре, шуме и грохоте «Арбонов», в черном траурном дыме, что оставляли за собой эти тяжелые швейцарские дизельные автобусы.
8 мая
Тревожные вести привез К. со своей Гродненщины. Рассказывал, как у них распоясались фашистские элементы, как они готовятся к «ночи длинных ножей».
И в Вильно эндекские пикетчики, вооруженные кастетами и палками, часто патрулируют возле еврейских лавочек и магазинов, уговаривают покупателей присоединиться к ним, не покупать у евреев, а только у поляков, у которых во всех витринах выставлены иконы «матки боской остробрамской». На Погулянке видел матку боску рядом с бутылками водки и вина, а в магазине галантереи — в окружении женского белья, чулок, бюстгальтеров. Но всех переплюнул владелец аптеки на улице Мицкевича, выставивший ее рядом с рекламой противозачаточных средств.
9 мая
До встречи с П. было еще много времени. Чтобы не обращать на себя внимания, я присоединился к какой-то похоронной процессии, которая направлялась к кладбищу Росса. Крутой тропкой я дошел до так называемой «Белорусской горки», где похоронены разные «деятели». На гранитных и мраморных плитах высечено: «Вечная память…», «Вечная слава…», «Всегда будем помнить…» Кому нужна эта «поэтичная» ложь? И все же надмогильные памятники подсказали мне тему; вернувшись домой, сразу за нее примусь.
У нас литературе придается величайшее значение, какого у других народов она уже давно не имеет: народ ищет в литературе ответы на все тревожащие его вопросы. У нас нет разницы между литературой и воззванием, литературой и забастовкой, литературой и демонстрацией, поэтому почти на всех политических процессах рядом с борцами за социальное и национальное освобождение на скамье подсудимых находится и наша западнобелорусская литература.
10 мая
Этими днями мне удалось побывать в музее Товарищества друзей науки. Я там впервые увидел картину Чюрлёниса «Буря». Над вздыбленными волнами моря — тяжелые тучи, напоминающие колокола. Кажется даже, что слышишь в зале их набатный гул. А сегодня попались мне репродукции картин Рушица: «Земля», «Баллада», «Весна», «Последний снег». Эти картины — фрагменты какой-то очень знакомой и близкой моему сердцу поэмы.
Встретился с Трофимом (Буткевичем), прочел ему несколько новых своих стихотворений и черновой набросок автобиографии, подготовленной для моего первого сборника. Даже и не верится, что может появиться на свет сборник моих стихов! Много мы с ним говорили о нашей западнобелорусской литературе. И хоть он несколько раз оговаривался, что литература — не его специальность, его меткие замечания и оценки удивляли меня своей глубиной. Сам он напоминает бережливого хозяина, который знает цену каждой вещи и ничему не даст пропасть зря. Я часто с ним не соглашаюсь, спорю. Иногда вижу, что он смеется над моей задиристостью, но так доброжелательно, что обидеться на него невозможно. Он много курит. Спокойно и рассудительно говорит:
— Переживаем очень сложные ситуации, и поэту необходимо быть политиком.
С наступлением сумерек мы с ним попрощались. Я пошел с Лю в кино.
Завтра, видно, поеду домой, чтоб забрать свои рукописи и кое-какие холостяцкие манатки. Только не знаю еще, где мне удастся обосноваться в Вильно. На Буковой — тесно: там живут какие-то рабочие с бойни. Да и Трофим не советует мне возвращаться на старую квартиру.
13 мая
Растерянность и траур среди всякого рода «ужедников» [8] в деревне, начиная с секвестраторов и полиции и кончая солтысами и стрельцами,— умер Пилсудскнй. Надо сказать, «дзядэк» [9] выбрал удачное время, чтоб умереть — уйти от ответственности за все, что натворил на этом свете.