Над лесом, куда-то спеша, плыли облака. Я смотрел на них, пробовал управлять ими. Некоторые были даже послушны моей воле: принимали фантастические формы, меняли свой цвет.
Вернулся дед с новостью: проехали купцы из-под Кривичей. Спрашивали дорогу к Миколаю. Слышали, что он продает луг.
— Может, написать Фаддею в Аргентину, чтобы подослал денег, да прикупить и нам пару десятин,— рассуждает вслух старик.
— А что это тебе даст, дед? — осторожно стараюсь я подкопаться под его слепую извечную жажду земли.— От того, что еще прибавится коряг да болота, никому легче не станет. У тебя, такого рачительного хозяина, и так хватает каторжной работы — даже дети твои, спасаясь от нее, поубегали из дому.
Старик, хотя и не признается, знает, что это правда. Отец мой не раз говорил ему об этом. Двенадцать детей! Одни умерли от чахотки, а другие разбрелись по белу свету. Только один мой отец вернулся из беженства к этой земле и теперь крутится тут как в пекле, за что каждый раз не преминет упрекнуть его мать, как только нажитый на пильковских болотах ревматизм начинает нестерпимо крутить ей руки и ноги.
Вернувшись домой, дед занялся любимым своим делом — принялся щепать лучину. Он уже наготовил с полсотни пучков, завалил и чердак и печь. Негде даже портянки и рукавицы посушить.
После обеда я поехал к кузнецу Василию Бобровичу чтобы подковать нашего Лысого. В кузне было несколько пильковщан. Они суетились возле наковальни, помогая раскалывать старые снаряды, из которых у нас делают лемеха. Работа не из легких. Намахаешься молотом, пока отделишь гильзу от толстенной пяты снаряда. Уже сколько лет прошло, а мы все еще перековываем оставленное войной железо на плуги, топоры, полозья, серпы. Почти в каждом дворе лежит припасенный железный лом: крупповские шпалы и рельсы с разобранной сватковской узкоколейки, костыли, болты, балки блиндажей, витки проволоки.
В кузнице — дымно, душно. Жгут не уголь, а толстую березовую кору, содранную на пасеках со старых пней. Около горна дымится шлак и остывает несколько только что выкованных лемехов.
Привязав Лысого к забору, я иду на Езупов двор, где остановились какие-то подводы, слышится шум голосов и веселый лай собак,— видно, радуются, что сегодня в этом хуторском безлюдье могут хоть всласть налаяться…
7 апреля
Закончил на польском языке небольшой рассказ из жизни безработных. Хочу послать его на конкурс в одну из левых газет. Это будет уже третий мой рассказ. Хоть бы на него, как на предыдущие, не получить грустный ответ: «Газета закрыта…»
С трудом заставил себя дочитать Хлебникова. Мне кажется, что такими экспериментами могут заниматься поэты, перед которыми никогда не стоял вопрос: быть или не быть их родному языку. Даже завидно, что есть на свете писатели, которых никогда не тревожила эта проблема.
22 апреля
С тех пор как закрылись «Молния» и «Оса», мы совсем разучились смеяться. Не по годам стали серьезными. Растеряли своих талантливых сатириков и карикатуристов. Одни совсем отошли от всякой общественной деятельности, другие спились, потеряв веру в будущее, третьи подались в другие края. На днях виделся с Горидом. Замечательный художник. Это своим собачьим нюхом почуяли и его сегодняшние меценаты.
Забежал в студенческую «Менсу», чтобы перекусить. В углу у окна сидел К. Сидел он печальный, погруженный в себя, даже не замечал, когда с ним здоровались. Я слышал, что у него несчастье — за какую-то политическую акцию полиция арестовала его старшего брата. Я знал и К., и его брата, и всю их семью, честную, преданную делу, с которым они давно связали свою жизнь. Жили они бедно. Единственное богатство, которое отец завещал своим сыновьям (сам он умер в Лукишках во время голодовки), была ненависть ко всякой несправедливости.
Не везет мне сегодня со встречами. Нигде никого не застал. Не начались ли уже предпервомайские облавы?
25 апреля
Стараюсь меньше появляться на улицах. Под вечер заглянул на старую свою квартиру и поссорился с С. Я плохо разбираюсь в людях, часто ошибаюсь. Только моя крестьянская настороженность спасает меня иногда от преждевременного увлечения тем или иным деятелем или каким-нибудь модным произведением. А вот С. все видит сквозь розовые очки, быстро увлекается. Начала вдруг причесываться под Грету Гарбо. Посмотрев несколько советских фильмов, стала носить кожанку. Начитавшись Горького, подружилась с какими-то виленскими босяками…
Запасся на несколько дней лингвистической литературой и «молодняковскими» сборниками стихов. Стихи «молодняковцев» мне кажутся до того многословными, кудрявыми, что напоминают барокко, только пролетарское. Правда, язык их гораздо богаче нашего, западнобелорусского, безбожно засоренного диалектизмами и полонизмами. Я все больше убеждаюсь, что настоящая поэзия рождается не из словесной и ритмической эквилибристики, а из мысли.
3 мая