Пентак прочитал нам несколько своих стихотворений. Читал он в упоении, почти в забытьи, эпика его мне показалась свежей и оригинальной. В каждом отдельном случае ему удается найти свой путь, отличающийся, не похожий на другие… Я еще до конца не понял, в чем обаяние его произведений. Мне, как Фоме неверующему, хочется до каждой его строки дотронуться самому, почувствовать ее, понять. Поэтому, вернувшись домой, еще раз перечитал некоторые фрагменты его поэм.
В Студенческом союзе Д. спрашивала у меня, знаю ли я ее соседа Василия Рожко. Я никого не мог вспомнить, кто бы носил такую фамилию. Она описала его внешность. Неужели это один из старых моих товарищей, с которым когда-то мы встречались в Кальчицах, в занесенной снегом хате Карлюков? Помню, в первый раз я пришел туда и спросил хозяев: «Можно купить у вас два килограмма яблок?» Потом были бессонные ночи в Пагирях, Тударове, Вирищах, Сенежицком лесу, Осташине; приезд Шуры с литературой; Шура тогда заболела в доме Василия Каляды и едва не подвела нас всех из-за своей болезни. И все же я рад был, что она кроме воззваний привезла нам около 500 экземпляров второго номера «Пролома», где было напечатано одно из первых моих стихотворений. Тогда на вечеринке в хате Карлюков я, набравшись храбрости и не признаваясь в авторстве, читал свои стихи. Чтобы, как говорил Ю. Тувим, не спорили потом историки, записываю: первое публичное мое литературное выступление состоялось тут, в Новогрудчине, при слабом свете керосиновой лампы, под охраной наших комсомольских часовых.
Сегодня Шутович передал мне несколько фотографий: одна — любительская, сделанная на празднике святого у Казимира, где мы сфотографировались вместе с певицей А. Чернявской, вторая сделана 13 марта у Здановских. На ней Жукаускас, Каросас, Шутович и я. У редактора «Колосьев» есть слабость — увековечивать на фото все «исторические» встречи. А поскольку фотографии являются единственным гонораром, который он выплачивает за наши произведения, мы и не отказываемся, когда он предлагает нам сфотографироваться.
20 июня
Вышел из печати новый сборник моих стихотворений «Под мачтой». Даже не верится, что этот верблюд прошел через угольное ушко цензуры. Правда, в нем не содержится открытых призывов к бунту, но только слепой мог не увидеть, что взрывного заряда поэзии в этом сборнике гораздо больше, чем в сборнике «На этапах».
Получил от Кекштаса первый сборник его стихотворений на литовском языке — «Такая жизнь» и от О. Митюте — книгу ее лирики «Огни на плёсах».
26 июня
Каросас прислал журнал «Пювис». Весь номер посвящен западнобелорусской литературе. Напечатаны: большая подборка стихов в переводах В. Жвайгждаса, И. Кекштаса, А. Жукаускаса, статья В. Русакайте о моем творчестве, очерк В. Дремы о белорусском искусстве, несколько рецензий Кекштаса и Каросаса. Номер «Пювиса» — дорогой для нас братский подарок от литовских друзей и еще одна пробоина в стенах нашей одиночки, окно в мир.
В библиотеке Врублевских достал стенограмму пленума, изданную отдельной книгой «Советская литература на новом этапе». Домой ее не выдают. Нужно хоть частично ознакомиться с нею.
Через Зеленый мост тащится целый обоз подвод с фашиной. Наверно, где-то укрепляют берега Вилии,— каждый год во время паводка их размывает.
Записываю тему стихотворения, навеянную фильмом «Бетховен». …Клавиши — как белые льдины. На них опускаются пальцы, как чайки, под которыми западают льдины и стонет море… Какие-то хаотичные и далекие ассоциации. Сейчас мне даже трудно привести их в какой-то порядок.
Готовлюсь к выступлению у студентов. Политика фашизации привела к тому, что университет все больше становится пристанищем самых реакционных элементов.
Программа-минимум на следующий день: дочитать А. Палевку и раздобыть последние произведения В. Василевской, Э. Зэгадловича, М, Данбровской.
27 июня
Утром, набив чемодан своими сборниками и другой литературой, на извозчике добрался до площади Ожешко, откуда автобусом выехал в Мядель. Дорога эта — от Вильно до моей Пильковщины — была мне хорошо знакома. Не один раз вымерил я ее своими ногами. Но только теперь, когда ехал, как все нормальные люди, с билетом в кармане, я заметил, какая она красивая и живописная. На остановке в Михайлишках в автобус влез какой-то шляхтич со своей здоровой и рослой кралей лет под тридцать, одетой в широкую, как колокол, юбку в оборках бронзового цвета. Увидев, что автобус переполнен, он стал вслух рассуждать:
— Мне кажется, Галенка, среди пассажиров должен найтись человек культурный и уступить тебе место… Гм, что-то не вижу, чтобы тут были такие. Странно, очень странно, что мы попали в такую негжечную компанию…
Наверно, кто-нибудь, да и я сам, уступил бы место, но после слов этого оболтуса все пассажиры сидели молча и никто не захотел показаться ему «гжечным». Да и необходимости такой не было. Пани Галенка вполне удобно устроилась на одном из своих тюков — уж не перину ли она в нем везла? — и так доехала до Кобыльника.