А Дроздовича я застал в праздничном настроении. Он признался, что немного выпил со своими друзьями. «Сегодня,— смеялся,— получил гонорар за проданные посетителям музея трости». Я видел одну коллекцию тростей, украшенных оригинальной резьбой этого талантливого художника-самоучки. Их охотно покупают все посетители музея, особенно иностранцы. Подарил он мне свою книгу «Движение небесных тел», посвященную его родителям. Не знаю уж, какой из него астроном. Мне кажется, он не через телескоп, а через бутылку наблюдал за движением планет. И все же это самобытный и талантливый человек. К сожалению, в наших условиях жизни он не смог найти своего места — разбрасывается, мечется. Оригинальные его картины на исторические и космические темы, написанные тушью, акварелью и маслом, не только удивляют своим видением мира, но и заставляют задуматься над тем, еще не разгаданным, что окружает человека. А зарисовки народных тканей, ковров, поясов, сделанные во время его бесконечных путешествий по Западной Белоруссии и подаренные музею,— редчайшее сокровище, когда-нибудь ему и цены не будет.
8 мая
Пришло известие, что 4 мая умер непоколебимый борец за мир Карл Осецкий. Не стало человека, который был не только выдающимся публицистом и критиком, но — самое главное — в наше позорное время был совестью своего народа. Нужно подтолкнуть наших деятелей, чтобы они в печати отметили добрым словом его память. Знаю, что некоторые из них спросят: «А он не был коммунистом?» Хадекам нужно будет сказать, что он больше святой, чем сам папа римский.
Уже третий день хожу на явку, но никак не могу встретиться с Регой и Миколой Бурсевичем. Неужели их арестовали? Спрашивал о них у Кастуся, но и он ничего не знает, слышал только, что перед праздником в городе были провалы.
18 мая
Вчера поздно притащился домой из Литовского товарищества литературы и искусства, где состоялся вечер, посвященный белорусской литературе. Наши литовские друзья продуманно и хорошо все организовали. Было много народу — особенно молодежи. Стихи читались на белорусском и литовском языках. Переводы были сделаны — в большей части — А. Жукаускасом и О. Митюте. Я, к сожалению, не знаю литовского языка, но некоторые стихотворения так красиво на нем звучали и так горячо принимали их слушатели, что мне они показались куда лучше, чем я их знал. С Ионасом Каросасом договорились о выпуске специальных номеров журналов, посвященных литовской и белорусской литературам. У нас, кажется, таким будет один из номеров «Колосьев», редактор которого — Янка Шутович — очень горячо поддержал нашу идею. Да и как ему было ее не поддержать, если Амур своей стрелой давно пригвоздил его сердце к одной славной девушке-литовке.
25 мая
Письмо и целая охапка стихов от С. Почти все на тюремные темы. Среди них особенно выделяются стихи, вынесенные им из Березы Картузекой. Но где и как их напечатать? Может, Кастусь что-нибудь посоветует? До каких же пор пыль музеев и судебных архивов будет напластовываться на нашей революционной поэзии? А что, если б издать это — без цензурных белых пятен — за границей? Издавались же раньше такие вещи в Минске, Праге? Почему-то никто у нас не интересуется нашей рабочей эмиграцией во Франции, Бельгии, Аргентине, Уругвае…
5 июня
С запада медленно ползет туча. Иногда вспыхивают молнии, словно кто-то взмахивает фонарем, чтобы озарить ей дорогу. Возле кондитерской Рудницкого встретил инженера У. Он работает в руководстве фонда помощи Виленского товарищества друзей науки. Я слышал, что он, как и многие виленские интеллигенты, принадлежит к какой-то масонской ложе. С этой организацией связаны и некоторые из старейших белорусских санационных деятелей. Черт знает какая неразбериха! Только масонов и не хватало в виленском ковчеге! А между тем Виленское товарищество друзей науки за последние годы издало много достойных внимания книг по истории и теории литературы. У. интересовался и моим сборником «Под мачтой». Видел я у него и немецкие антифашистские газеты «Freiheit» и «Süddeutshe Arbeiter Zeitung».
Еще раз перечитываю свою рукопись. Проверяю стихи на слух, на цвет, на смех. Последнее — самое трудное испытание. Его не каждое стихотворение выдерживает. Не каждое стихотворение, когда я мысленно взвешиваю его на ладони, имеет тяжесть земли, жизни. Оригинальность и антитрадиционность, которыми я так увлекался раньше,— не всемогущие боги. Легче добиться, чтобы слово имело блеск дорогого металла, труднее — чтобы оно имело и вес его, и звон, и ценность.
Читаю одолженный у Путрамента сборник стихотворений Пентака «Из весенних облаков», а недавно прочел его интересную повесть «Молодость Яна Кунафала» — автор получил за нее премию Польской Академии наук. До того, как Путрамент меня познакомил с Пентаком, я представлял его себе более грубым, мужиковатым, человеком от земли, а он похож на Есенина, тонкого, душевного лирика, не автора «Москвы кабацкой», а автора писем к матери, сестре и одной из самых светлых и лиричных поэм в современной советской литературе — «Анны Снегиной».