В воздухе все сильнее пахнет порохом. Есть слухи, что на западной границе начались фашистские провокации. Никогда еше из центральных и западных районов Польши не приезжало в Западную Белоруссию столько туристов и отдыхающих. А правительственные газеты отмалчиваются. Тем, кто мог бы ударить в набат, связали руки; тем, кто мог бы предупредить об опасности, заткнули рты; те, кто должен был бы возглавить борьбу против фашизма, обезоружены. Еггаге mallem! Но боюсь, что могут сбыться все мои наимрачнейшие предчувствия.
Снова взялся за фольклор. Я часто возвращаюсь к нему, как к роднику, чтобы освежить губы, смыть с лица дорожную пыль. Но долго у этого родника стараюсь не задерживаться. Поэзия обязана открывать новое, иначе она перестанет быть поэзией. А новое нужно искать на жизненных дорогах не только своего, но и других народов.
У К-ра очень интересная библиотека поэзии. Я взял у него Рембо, Рильке, Валери, Малларме, всех наиболее выдающихся символистов.
В Игнатьевском переулке встретил группу арестованных. Впереди, со скованными руками, в крестьянской одежде,— совсем еще молодой парень. Он присматривался к прохожим, словно искал среди них знакомого.
Какие хмурые сосны смотрят сегодня в мое окно!
11 июня
У Зверинецкого моста, где когда-то помещался цирк Станевских, задержался цыганский обоз. Я остановился на минуту, чтобы полюбоваться необыкновенной, яркой цветистостью женских платков. Некоторые цыганки, заметив, что я приглядываюсь, подходили и предлагали погадать. Но зачем мне гадать, если я и без карт знаю наперед, что меня ждет дорога (поеду домой), что скоро получу письмо от своей бубновой симпатичной мне дамы (Лю), а потом послания из казенного дома (разные повестки из суда), что и сам казенный дом давно по мне тоскует (еще шесть месяцев я должен отсидеть за свой сборник «На этапах») и т. д.
Нужно завести строгий распорядок дня. А то после встречи с цыганами поплелся на вокзал, ознакомился с расписанием поездов, словно они могли привезти мне какую-нибудь радость. Так и потерял весь день, шатаясь по городу. Прошел улицы, выложенные брусчаткой, потом булыжником, потом просто немощеные улицы, а за ними протянулась тропинка, которая привела меня к панарским пригоркам и соснам.
12 июня
Заходил сватковский Ёська. Как ему удалось разыскать меня в Вильно? Попросил, чтобы я дал ему свои сборники стихов. Мы часто когда-то с дедом и отцом останавливались у него в корчме, поили Лысого, грелись. Помню, всегда у него — особенно в праздничный день — было шумно и людно, а в будни — грелись и пили водку возчики.
Где-то я прочел, кажется у Быстрона, что в давние времена мужиков заставляли пить водку, каждому крепостному назначали даже норму. Так и приучили народ к этому адскому зелью. Ныне, если у кого найдут самогон, карают тюрьмой, штрафом, а тому, кто донесет на самогонщика с его аппаратом, власти выплачивают довольно-таки значительные наградные. Ёсель рассказывал, что у них некоторые малоземельные крестьяне договариваются, выдают один другого, а потом деньги делят пополам.
В Студенческом союзе М. передал мне два стихотворения Ф. Каровацкого. Стихи слабые, печатать их пока нельзя. Но М. обещал показать мне еще несколько песен этого автора на белорусском и польском языках. Одну из них я когда-то слышал. Песня хорошая и боевая. Правда, написана она в «дедовском» стиле, напоминает немного волочебные песни.
Сегодня К. завел меня в недавно обнаруженные подземные галереи Доминиканского костела, где мы увидели горы мумифицированных трупов. Говорят, что во времена шведских войн, когда жителей Вильно косила эпидемия холеры, монахи стаскивали сюда мертвых и окуривали их дымом, чтобы остановить эпидемию. Поэтому трупы и своды подземных галерей черные. В одной из галерей монах-проводник показал нам раскрытый гроб, в нем в красном бархатном халате лежал какой-то магнат. Рядом — труп женщины с маленьким ребенком. Даже смерть не могла разжать объятий матери. Когда мы вышли на дневной свет, нам показалось, что мы вернулись с того света.
14 июня
Приеду домой и обязательно запишу все названия пильковских урочищ. Я помню только некоторые: Жуко́ва, Красновка, Пружанка, Свинарка, Барсуки, Мохнатка, Клетища, Великий бор, Тарчишник, Верхи, Неверовское, Бель, Дуброва, Синюха, Плесы. Болотные острова: Малышкин, Высокий, Пашков. Кроме названий урочищ остались еще у нас и названия шнуров. Не найдешь и пяди неокрещенной, безымянной земли…
Мне кажется, нет места, где нет поэзии. Поэзия всюду. Она вокруг нас, как воздух. Я ее находил и в тюремной одиночке, где были только голые стены. Правда, выпадали часы, когда я ее не видел, но это были часы моей слепоты.
В последние дни я начитался разных иностранных выдающихся поэтов, и в глазах моих выросли наши белорусские — не только выдающиеся, но и те, что ходят в звании «средних», а на самом деле являются поэтами, достойными более серьезного внимания.
15 июня