— Сначала любопытство, а потом злость на невероятное количество плохих стихов у нас.
22 июня
Сегодня пришли более подробные сведения о смерти Трофима. Не верю, что он мог покончить самоубийством… Он, как живой, стоит перед моими глазами. Мне кажется, вижу его в папиросном дыму (он много курил), при тусклом свете настольной лампы на Портовой, 9, в маленькой комнатке Нины Тарас и Зины Евтуховской, у которых мы часто встречались, или на Снеговой, у Лю, куда он всегда приходил под покровом ночи. Трудно найти виновного в его аресте и смерти. Могли его и выследить, но я больше склонен думать, что на его след навели те, с кем он вел переговоры по линии организации Народного фронта. Среди них были люди, враждебно к нам настроенные, и от них всего можно было ждать.
28 июня
Наступили так называемые «Дни моря». В эти дни железнодорожные билеты в Гдыню стоят гораздо дешевле, я и решил воспользоваться этим. Расходы по моему путешествию взялось оплатить варшавское Белорусское культурное товарищество, с тем условием, что я у них остановлюсь на несколько дней и выступлю на литературных вечерах. Неожиданно в вагоне встретил своего старого друга Ионаса Каросаса. Нам даже удалось устроиться в одном купе. Не отрываясь от окна, я с интересом смотрел на незнакомые мне пейзажи Центральной Польши, Приморья. На рассвете, когда поезд подошел к границе «вольного города Гданьска», кондуктор, опасаясь разного рода эксцессов со стороны гитлеровцев, предупредил пассажиров, чтобы не открывали окон. Так мы и проехали по заминированной территории, по земле, на которой уже тлел бикфордов шнур войны. Хоть никто не произнес вслух этого страшного слова, но смертельное его дыхание чувствовалось и в нашем молчании.
Поезд медленно прошел каким-то мрачным каньоном. На переброшенном через железнодорожное полотно мосту я впервые увидел двух фашистов со свастикой на рукавах. Так вот они — современные инквизиторы, которые превратили немецкую землю в громадный концлагерь, которые под гул маршей «Horst Wessel» и «Deutschlandlied» сжигают бессмертные творения человеческого разума. А там, где жгут книги, когда-то предостерегал Гейне, жгут и людей…
Все с облегчением вздохнули, когда Гданьск остался позади и мы увидели море. На рейде стояли грузовые, пассажирские и военные корабли, Как только наш поезд остановился на гданьском вокзале, мы все высыпали из вагонов на перрон.
Я впервые видел такие светлые, широкие, застроенные новыми зданиями улицы. Гдыня, как известно, была самым молодым портовым городом Польши, выстроенным за последние десять — пятнадцать лет на месте небольшого рыбачьего поселка. Может, поэтому новые дома, и портовые краны, и мачты кораблей мне показались декорациями к какому-то спектаклю, в котором участвуем и мы, хоть и не знаем ни своих ролей, ни того, чем этот спектакль окончится.
Признаться, хоть я впервые видел море, но столько раз мои современники, да и я сам рифмовали его в своих стихах, что оно не произвело на меня ожидаемого впечатления. Может, еще и потому, что все мы часто изображали его бурным, грозным, а оно сегодня было погожим, спокойным, и волны показались мне не больше, чем на моей Нарочи.
Наш экскурсовод, очень похожий на комика Макса Линдера и такой же, как он, безмерно щедрый на шутки, начал собирать нашу туристскую группу, чтобы показать Гдыню и порт. Шум. Галдеж. Я бросил всех и один пошел бродить по городу, благо в нем нельзя заблудиться,— отовсюду видно море и мачты кораблей, а улицы все широкие и прямые, не такие путаные, как в Вильно.
29 июня
Вчера поздно ночью вернулись на ночлег в свои вагоны. Вернулись уставшие от солнца, ветров, шума Балтики. Наибольшее впечатление произвел полуостров Хэль, похожий на желтый, раскаленный на солнце нож. Кто-то по самую рукоять вбил его в грудь моря. Может, потому оно и стонет днем и ночью? В поисках янтаря мы прошли далеко по лезвию этого ножа, то прячась в тень согнутых штормами сосен, то окунаясь в свежую кипень волн.
Почему-то совсем не хотелось спать. Разговор зашел о творчестве Уитмена, потом о национальном характере. Кстати, кажется, никто у нас этим вопросом не занимался. Сами мы себя захваливали прямо-таки до тошноты, а чужие люди часто незаслуженно и оскорбительно чернили нас. А характер каждого народа складывается не только из суммы одних положительных черт, но и из отрицательных. И наверно, есть много общих черт в характере разных народов, особенно близких. Однако есть у нас одна «своя собственная» отрицательная черта, которой, кажется, ни у кого из наших соседей не встретишь, сложившаяся в результате сложнейших исторических процессов: это безразличие, равнодушие к своему языку и к своей культуре…
Перед сном успел еще просмотреть газеты. Звонкие и пустые слова: пропаганда силы и «мацарствовости» — великодержавности, непобедимости. На кого все это рассчитано? Правда, эта пропаганда ничем не подкрепленного оптимизма некоторых так ослепила, что они и впрямь перестали видеть горькую и тревожную действительность.