Мяч уже почти ушел с линии, на которой я могла его достать. Чудом я наклонилась назад прямо в полете, вцепилась в него ногтями, так, чтобы не выскользнул, и направила вперед, так, словно собиралась метнуть его сверху в парня у линии. Он попался на удочку – отбежал, открылся…
Я резко опустила руки. Солейль не подвел – перехватил снаряд и упруго впечатал его в живот парню мягким, почти нежным движением.
А в следующий момент я свалилась на него, да так, что мы оба рухнули, как подкошенные, с воем и криками.
– Дура!
– Ты должен был меня поймать!
– Могла бы не въезжать мне коленкой в солнечное сплетение!
Мы бы препирались еще целую вечность, если б не свисток – и задорный, полный превосходства голос Марины:
– Со счетом двадцать – девятнадцать победила гимназия!
Буквально момент в зале царила кристальная тишина. А потом ее взорвали бурные аплодисменты.
Солейль расхохотался и сжал меня в объятиях; я не могла не обнять его в ответ – финал безраздельно принадлежал мне! В этом усматривалось особое символическое значение, заверение высших сил в том, что я сумею нанести Варваре такое же сокрушительное поражение, как и чужой школе сейчас.
Смежив веки, я уткнулась лису в шею, раздраженно сдув с носа его прядь, и ясно представила, как сокрушу древнюю стерву.
Всенепременно. В самое ближайшее время.
Игра промелькнула, словно миг, и вопреки ожиданиям не оставила в душе осадка. Возможно, из-за того, что у меня не было длительной обиды на противостоящую команду, или из-за низменности поставленной цели – всего-то втоптать в грязь самодовольного Антона, который ныне (как масло на душу) метался из угла в угол. Казалось бы, она должна была стать чем-то значимым, ведь, как ни крути, именно на нее направлялось все мое школьное существование до этого момента.
Нескончаемые тренировки, разговоры, хрупкие надежды, трепетные взгляды и жажда победы – все это пропитывало мою жизнь долгие недели. Вышибалы обратили на меня внимание, развеяли скуку – я должна была испытывать как минимум ностальгию и беспокоиться по поводу того, что же будет дальше, но вместо этого внутри полным цветом распустилась всепоглощающая пустота; как парус раскрывается и принимает в себя ветер.
Марина ликовала и ничуть не скрывала гордости – сразу после того, как до всех дошло, что мы выиграли, она с хохотом треснула ошарашенного родственника-тренера по плечу.
Публика, как и участники, пребывала в шоке. Все настолько привыкли, что гимназия плетется в хвосте, что прорыв казался нереальным. Наверняка у десятков привыкших срубать деньги на прежде очевидных сделках сегодня порядочно поредел капитал, а немногие преданные нашей школе впервые не попали в дураки.
Наблюдая за едва не праздничной суетой взмыленных игроков, хотелось улыбаться. Они приглаживали вспотевшие волосы, бросались друг другу на шеи, напрочь забывая о недовольствах. Волки без презрения хлопали по спинам лисов; лисы без шуток и сарказма висли на них, восторженно пища. Солейль, пританцовывая, переходил от одного к другому и со смехом пожимал протянутые ему ладони.
Меня не переполняла радость, я не чувствовала превосходства или чего-либо подобного возвышению. Да, я нанесла последний удар. Да, во многом я послужила вдохновением команде, появившись здесь после зимних каникул и случайно поймав мяч, а потом выбив им одного из учеников. Но это ничего не значило. Передо мной стояли куда более опасные проблемы.
И одна из них делала все более громким мерзкий колокольный звон.
Окруженная всеобщим духовным подъемом, я едва установила равновесие и выдержала эмоциональные порывы товарищей, каждый из которых считал обязательным прижать меня к себе. Из их реплик я услышала малую толику, и та звучала как нескладный набор звуков; Варвара мастерски использовала бреши, прорезанные усталостью, и отвоевывала новые позиции. Казалось, я вот-вот потерплю поражение – когда не могу бороться и нахожусь у всех на виду.
Прощание длилось мучительно медленно; толпа расступалась неохотно. Каждый брал за обязанность обмолвиться словечком со всеми, и меня затягивало в водоворот. Кто-то подходил, улыбался, говорил, я автоматически отвечала, при этом не переставая мучиться от оглушительного звона.
Марина что-то втолковывала тренеру соперников, плюющемуся ядом; Солейль и капитан остервенело совершали одно рукопожатие за другим; Антон сверкал глазами и явно порывался подойти и высказать все, что думает, но почему-то сдерживался. Наверное, из-за того, что до него никому не было дела: с нашей стороны еще не схлынула волна бурных эмоций, а их придавило разочарованием и злобой.
Антон с удовольствием разбил бы нос Солейлю; Стрелок поведала, что у них с Изенгрином треугольник взаимной ненависти, и каждый использует любую возможность подраться или унизить неприятеля. Теперь в этот треугольник наверняка включилась и я – недаром же враг окатывал меня примерно таким же количеством ярости.
