Дом Хель ничем не отличался от прочих домов – такая же коробка, похожая на спичечную, только с людьми внутри, живущими в своих бетонных пещерках. В отличие от света свечей, переливающегося, словно двигающегося, живого, придающего атмосферу сказки, свет из окон был скучным, блеклым. Собственно, эта его нейтральность и заставляет меня даже поздним вечером сидеть в полной темноте. Лучше так, чем быть окруженным ничем.
К счастью, солнце еще болталось где-то высоко в небесах и не собиралось заходить за горизонт – уличные часы на фонарном столбе показывали два пополудни, так что у меня в кармане была сотня возможностей отложить визит на «позже». Однако ничто не может защитить от непредвиденных случайностей, и я решил не рисковать – лучше отстреляться по-быстрому.
В кармане джинсов оказался код от подъезда, заботливо написанный на листочке Изенгрином. К слову, добывал его именно я: лез через окно в учительскую, по шатающейся аварийной лестнице забравшись на третий этаж. Высоты я не боюсь, но, когда подул ветер, и растущее рядом дерево врезалось в несчастную лестницу, сердце запнулось. Конечно, после того, как мать спасла меня, я сильнее обычных людей, но от смертельных исходов не застрахован.
Бабулька, спускающаяся по лестнице, смерила меня недовольным взглядом. Я приветливо улыбнулся, на что она сморщилась и, переваливаясь, словно ведьма, пошла своей дорогой.
Добравшись до нужного этажа, я по памяти подошел к нужной двери. Стряхнув с пальто почти растаявшие снежинки, нажал на кнопку звонка. Послышался чей-то топоток, судя по легкости, женский. Щелкнул замок, и в коридор выглянула светлая голова с высокой прической, а в меня вперился усталый бесцветный взгляд. Мне доводилось смотреть в глаза Хель, и мне они показались едва ли не мертвыми, но только сейчас я понял, как ошибался. У нее они пустые, но эмоции в них мелькают. Вспомнить только, какой гнев в ней пылал во время игры. Но эта женщина, ее мать… Если бы она не шевелилась, я бы подумал, что из квартиры вывалился труп. Бледная кожа, впавшие щеки, мешки под глазами, совершенно безжизненные, тонкие костлявые пальцы, сжимающие дверь. Сразу представилось, как эти пальцы оплетают похоронный букет.
– Здравствуй, – произнесла она, и меня словно окатило ледяной водой. – Могу чем-то помочь?
Неужели она даже не запомнила меня?
– Добрый день, – улыбнулся я. – Меня зовут Ян, я учусь с вашей дочерью. Приходил недавно вместе со своим одноклассником. Он у нее тетрадь забыл. Могу ли я забрать?
Она вновь тускло осмотрела меня с ног до головы, и губы ее растянулись в улыбке, такой искусственной, что меня едва не вывернуло наружу:
– Да-да, припоминаю. Проходи, пожалуйста. Ия будет рада тебя видеть. Она у себя в комнате.
Так, значит, ее зовут Ия? Безобразное имя. Впрочем, ей подходит.
Спрятав руки в рукавах растянутого серого платья, женщина зашаркала в зал.
Дверь в комнату Хель оказалась прикрыта, так что пришлось вежливо постучать.
Помещение, хоть и небольшое, стало глотком свежего воздуха по сравнению с остальной частью квартиры. Темные стены, задернутые шторы, только настольная лампа горит. И свет почему-то живой, больше похожий на тот, что распространяют вокруг себя масляные фонари. Все здесь было естественным – и книги, разбросанные на полу и криво стоящие на полках, валяющаяся в разных углах пастель, драпировочные ткани. И тепло. Как в домике на краю мира, где стоит пара кресел возле камина и шепчет радио.
Сама Хель сидела на стуле перед доской, привязанной скотчем к толстой палке на манер мольберта и прислоненной к стене. К ней был прикреплен лист бумаги, на котором уже прорисовывалось изображение, кричащее красками – окруженный огнем лис, искрививший пасть в насмешливом оскале.
Изенгрин говорил, что именно так выглядит Лис в истинном обличье – зверь с ядовито-рыжей шерстью, горящим хвостом и ушами, оставляющий позади себя пожары, олицетворение огня. И Хель рисует его так, будто он только что прошел мимо – широкими мазками, уверенно, почти дерзко.
На меня внимания она даже не обратила, продолжая методично оживлять картину.
– Привет, котенок! – подал голос я.
Кисточка дернулась, линия вильнула не в ту сторону, и Хель зашипела ничем не хуже змеи, окатив меня взглядом, полным отвращения:
– Что ты тут забыл?
– Как это невежливо, даже не обратиться к своему старшему товарищу по имени.
Невыразительные губы скривились:
– Ты мне не товарищ.
– Так грубо. Ты на меня обижаешься?
Она вдруг отряхнула ладони, вытерла их об испачканный фартук, отодвинула назад стул, нарочито неспешно сняла незавершенную картину, схватилась за основание доски и подняла ее в воздух.
– Поверь, я с легкостью обрушу тебе на голову эту штуковину.
Почему-то ей хотелось верить. Поэтому, решив пойти ей навстречу, я пожал плечами:
– Да Изенгрин у тебя тетрадь оставил. Сказал забрать.
Хель вернула свое «оружие» на место и принялась вновь прикреплять к нему ватман, причем с таким видом, будто находится в комнате одна.
– И долго ты будешь молчать?
– Сколько хочу, – фыркнула она. – Мой дом – мои правила.
– О гостеприимности ты никогда не слышала?
