Изенгрин особа привилегированная, староста волков, младших и старших, примерный ученик, спортсмен, пользуется неизменным уважением учителей: то детей утихомирит, то тяжелые коробки дотащит, то оценки выставить из журнала в дневники поможет, то послание доставит. Изенгрин никогда не отказывает – уточняет детали и выполняет все безукоризненно. Сам он свое поведение объясняет тем, что, если составить себе имидж и поддерживать репутацию, усилия не пройдут даром, когда понадобится нарушить правила – фавориту спустят с рук любую проделку. Я его понимаю, сам пользуюсь подобной методикой, но все-таки меня таким количеством привилегий никогда не баловали.
Правда, Изенгрин предпочитал принижать себя, ставя в один ряд с «одноклассниками». Когда ему предлагали что-то, о чем иные могли только мечтать, он пафосно говорил что-то вроде: «Я недостоин». Тогда преподавательницы буквально совали ему в руки то, что он столь опрометчиво отвергал. Он получал свое, они оставались довольны. Я не сомневался, что делал он это намеренно, пользуясь методами выуживания «пряников». Волки честные и прямолинейные? Кто знает. Но вот предводитель их манипулятор, ничем не уступающий лисам. И самому Лису.
Я прошел вдоль коридора, внимательно глядя в стекла. Возле второго лестничного пролета находился единственный кабинет, где горел свет. Я с ноги распахнул дверь, и в лицо пахнуло книжной пылью.
Изенгрин устроился за учительским столом, пролистывая блокнот в отвратительной грязно-серой обложке.
Едва понимая, что творю, я достал из портфеля рисунок в рамке и, сжав руки в кулаки, медленно направился в сторону Изенгрина, игнорирующего все вокруг себя. Заметили меня только его одноклассники – рыжий парень в модных квадратных очках и высокая мускулистая девушка с косой и подведенными карандашом раскосыми глазами.
Парень наклонился к ней и что-то спросил. Та пожала плечами, не сводя с меня настороженно-любопытного взгляда. Ее друг, рядом с ней напоминающий воробья, присевшего под крылом у сокола, смотрел прямо, вскинув бровь.
Прозвищ их я не помнил, но, кажется, у рыжего что-то связано с мозгом, а у девушки – с джунглями. В любом случае, они должны были быть довольно говорящими: очкарик хоть и выглядел модно, явно был задротом по учебе и компьютерным играм, судя по книжке с рисунком атома и торчащей из черной сумки PSP. Девушка же – волчица, как приговор. С лисами она бы не прижилась.
К горлу подкатывала тошнота. Рисунок пропитался энергией Хель.
Если бы не Изенгрин, я бы не чувствовал себя так паршиво.
Не успел я додумать мысль, как смачно врезал по лицу волку, так и не удосужившемуся оторваться от своего чтива. Послышался треск стекла, противный скользящий звук. Кресло по инерции отъехало в сторону.
– Какая же ты скотина! – зарычал я.
На стекле, разошедшемся паутиной, остались алые кровяные разводы. Запахло металлом. Изенгрин прижимал ладонь ко рту и носу, и сквозь его длинные пальцы текла кровь, густая, почти черная.
Он медленно провел по лицу: царапины уже затянулись. Если я и сломал ему нос, кость срослась. Мгновенно. У меня тоже есть регенерация, но далекая от его – упади он с шестого этажа, уже через пару секунд пошел бы дальше, а я бы умер, не успев исцелиться.
Спокойно, чуть ли не равнодушно, он попросил своих одноклассников:
– Брейн, Багира, выйдите, пожалуйста. Солейль хочет со мной поговорить.
Одного удара мне было мало.
Я не обернулся, чтобы посмотреть, выполнили ли волки приказ своего старосты. Ножки стульев проехались по полу, чужие шаги ознаменовали, что лишних людей больше нет.
– И проследите, чтобы никто не заходил, пока не прозвенит звонок, – добавил Изенгрин.
Стоило двери захлопнуться, он выпрямился, в последний раз вытер лицо, откинулся на спинку кресла и смерил меня осуждающим взглядом:
– Ты в своем уме, Солейль? Что ты себе позволяешь при простых людях? Если бы они поняли, что я не пострадал…
– Мне очень жаль, что ты не пострадал, – прошипел я и замахнулся на него снова, ведомый цунами эмоций, но повторить свой «подвиг» не сумел – мое запястье грубо перехватили. Кость хрустнула. Я лишь прикусил губу до крови, а в следующий момент оказался прижат к столу за волосы. – Воу-воу-воу, осторожнее, – зло ухмыльнулся я. – Если что-то случится с головой, я больше не встану и не смогу оказать тебе поддержку.
– Восхитительную поддержку, судя по произошедшему только что инциденту, – отчеканил Изенгрин, стискивая мои запястья еще сильнее. Я взвизгнул – кость еще не срослась. Впрочем, и в ней было свое преимущество – она отрезвила, и буря внутри грудной клетки кое-как улеглась.
– Не нужно было посылать меня к этой стерве.
– Тебе следует быть сдержаннее, Солейль. Если ты причинил ей вред…
– О, да не пекись ты так. Она того не стоит.
Он приложил меня лбом об стол.
– Я задал вопрос.
– С ней все нормально, – прохрипел я, отчаянно моргая, отгоняя звон в ушах и пятна в зрачках. К счастью, сотрясение мозга у меня быстро проходит. – Если не считать пары выдернутых прядей.
– Что произошло?
Сталь в голосе.
– Она нахамила, я капельку ее проучил. Без травм.
