– Синель собирается помочь мне с добычей денег, необходимых для спасения мантейона, – объяснил Шелк. – Мы как раз говорили об этом и будем очень рады твоим советам. А тебе, – добавил он, повернувшись к Синели, – я должен сказать, что Чистик уже немало помог мне – по крайней мере, советами. По-моему, против рассказа тебе о сем обстоятельстве он возражать не станет.
Чистик кивнул, подтверждая его правоту.
– Ну а теперь нам с тобой требуется то же самое. Надеюсь, с нами обоими он обойдется столь же великодушно, как и со мной.
– Чистик всегда был ко мне… очень добр. Патера? Всякий раз меня спрашивал. С самой… с самой весны? Я больше не стану жить у Орхидеи, – сообщила Синель Чистику, стиснув в ладони его свободную руку. – Хочу поселиться где-нибудь еще, и не… ну, понимаешь. Не клянчить деньги у мужчин. И ржави больше – ни-ни. Ржавь… ржавь – штука, конечно, знатная. Иногда. Когда страшно. Только делает чересчур… храброй? А со временем власть над тобой забирает. Нет ржави – и худо тебе, да так худо… всего на свете боишься. Боишься, и нюхаешь, нюхаешь, все больше и больше, и глядь – забрюхатела. Или прирезана. С храбростью меня заносило. Случалось. Но чтоб забрюхатеть – нет. Ни разу… хоть у патеры спроси. Чистик?
– Вроде неплохо придумано. Мне нравится, – откликнулся Чистик. – Вы, надо думать, после похорон спелись, а?
– Точно, – подтвердила Синель, снова поцеловав его в щеку. – Сидела я там и начала думать. О смерти, обо всяком таком… понимаешь? Вот Дриадель лежит. Молодая совсем была, здоровая и так далее? Патера Шелк, я как, лучше теперь говорю? Скажи правду и, будь добр, не щади моих чувств.
– Говор-рить… хор-рошо! – объявил Орев, сунув внутрь, сквозь наполовину засохшие виноградные листья, голову в ярком убранстве.
Шелк, надеясь, что выражение лица его не выдаст, согласно кивнул.
– Да, Синель, превосходно.
– Патера помогает мне разговаривать… ну, понимаешь. Козырнее? Чистик… а еще я подумала, что могла оказаться на месте Дриадели сама. И потому решила подождать. Большой разговор у нас вчера вечером был, верно ведь, Шелк? А потом я осталась ночевать у сибилл, – захихикав, призналась Синель. – Кровать жесткая, ужина не дают… совсем не как у Орхидеи! Ладно хоть завтраком накормили. А ты, Чистик, уже позавтракал?
Чистик с широкой улыбкой помотал головой.
– И даже еще не ложился. Ты ж, Дойки, слышала, что богиня вчера говорила? Ну, так гляди сюда.
Убрав с плеч Синели руку, Чистик привстал и полез в карман. Извлеченное из кармана засверкало на его ладони белым пламенем.
– Тебе, патера. Бери, бери. На двадцать шесть тысяч, лохмать его, не потянет, конечно, но три, а то и четыре тысчонки выручишь, если не первому встречному продавать, а верных людей я тебе подскажу.
Видя, что Шелк не торопится принимать подношение, Чистик бросил сверкающий предмет ему на колени. Подношение оказалось бриллиантовым дамским анклетом в три пальца шириной.
– Нет, вправду, я не могу… – Осекшись, Шелк нервно сглотнул. – Хотя вздор это, все вздор. Разумеется, и могу, и приму, так как хочешь не хочешь, а должен. Но, Чистик…
Чистик от души хлопнул его по бедру.
– И даже не думай отнекиваться! Кто, кроме тебя, сумел бы понять Владычицу Киприду, а? Ясное дело, никто, а ты понял и пересказал нам. Без дураков, безо всяких там глупостей вроде: надо бы, мол, вначале кой с кем посоветоваться… Ладно, она сказала, я ей поверил, и пусть она теперь видит: я к ней тоже со всем пониманием. Не думай, камешки настоящие. Гляди сколько хочешь. Жертву ей принеси получше, да не одну, и не забудь сказать, от кого это!
– Всенепременно, – кивнул Шелк, – хотя она, надо думать, обо всем узнает сама.
– Скажи ей: Чистик, мол, жох козырный, за Чистиком не заржавеет. Дай ему кирпич, камнем отдарится.
С этим Чистик, взяв Синель за руку, надел ей на палец перстень.
– Не знал, что ты здесь, Дойки, но это тебе. Вишь, какой камешек? Прямо огнем горит. «Кровавый рубин» называется. Настоящий. Может, ты и начнешь загибать, будто видала похлеще, но ставлю пять к одному: в жизни ты таких не видела. Продашь или себе оставишь?
– Как же его продать-то, Ухорез?
Засияв, Синель поцеловала Чистика в губы столь страстно, столь энергично, что Шелку пришлось отвести взгляд в сторону, а оба они едва не свалились с крохотной дощатой скамейки.
– Это же твой подарок, – добавила она, оторвавшись от Чистика, – и я сберегу его во что бы то ни стало.
Чистик с широкой улыбкой утер губы и улыбнулся вновь, шире прежнего.
– Ну-ну, пой, пташка, пой. Гляди, передумаешь – без меня продавать не суйся. А ты, патера, – продолжил он, повернувшись к Шелку, – хоть чуток представляешь себе, что ночью стряслось? Бьюсь об заклад, на Палатине домов подломили – не меньше дюжины! И это наверняка не все, просто о других делянах я пока не слыхал. Лягвы с утра из кожи вон лезут, а… – Чистик понизил голос. – А я, патера, вот о чем с тобой поговорить хотел: что она точно сказала? Насчет возвращения?
– Сказала лишь, что вернется, – ответил Шелк.
Чистик, сузив глаза, выпятив массивный подбородок, подался к нему.
– Какими словами?
