«О Сумрачный Тартар, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Тартар, подвластны любые покражи, убийства и прочие злодеяния, творимые в темноте. Неужто я обречен ни разу более не пройтись темными улицами родного города? Вспомни, как шел я ими с Чистиком, вольно, словно такой же вор! Вспомни, как ты явил мне благосклонность, когда я взобрался на стену, окружавшую виллу Крови, а я во исполнение данной клятвы с радостью отплатил за сие черным агнцем и петухом! Вспомни, о Тартар, что это я принес Прощение Паса Калану, пособи мне ныне бежать из заточения вместе с доктором Журавлем. Клянусь, никогда не забуду, что воры принадлежат тебе и сам я – один из них. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, я осознал, что возненавидел твои сумрачные подземелья всем сердцем, в гордыне своей не подумав, что направлен туда тобой и что таким, как я, там самое место. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а буде ты вновь направишь меня туда, памятуя о твоих милостях, всеми силами постараюсь принять сие с благодарностью. Клянусь в сем, о Тартар, а тебе принесу в дар две дюжины черных крыс, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»
«О Высочайший Иеракс, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Иеракс, подвластна сама Смерть. Неужто я обречен никогда больше не утешить умирающего? Вспомни, о Иеракс, милосердие, с коим провожал я в последний путь Акантолимон, Талину, Кудель, Дриадель, Нахура, Калана и Эксмура! Вспомни, как Эксмур с последним предсмертным вздохом благословил меня, и не забудь: кто, как не я, истребил птицу, названную богохульниками твоим именем! Клянусь, если ты только освободишь нас из заточения, неукоснительно отпускать грехи умирающим и достойно хоронить мертвых всю свою жизнь. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, о Иеракс, я осознал, что…»
– А я думал, ваша братия для этого четками пользуется.
– Я же сказал: Потто у меня все отнял, – удрученно напомнил Шелк. – Все отнял, даже очки.
– Надо же… я и не знал, что ты очки носишь.
«Осознал, что, узрев погруженных в сон Пасом и умерших во сне, не подумал об их погребении и даже не помолился о них, а когда мы с Мамелхвой нашли кости той, что несла с собою фонарь, в гордыне своей забрал фонарь, не позаботившись предать ее останки земле. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а об усопших впредь не забуду никогда. Клянусь в сем, о Иеракс, а тебе принесу в дар черного козла, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»
«О Чарующая Фельксиопа, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Фельксиопа, подвластны пророчества и колдовство. Неужто я обречен никогда более не метать жребия в день фельксицы и не читать по внутренностям жертв хронику дней грядущих? Вспомни о щедрых жертвах, принесенных мною богам от Дриадели, от Чистика и от собственного имени в минувшую сциллицу! Вспомни: я прочел внутренности каждой, за исключением птичьих! Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, о Фельксиопа, я осознал, что…»
Внезапно комната погрузилась в такую тьму, какой Шелк не видывал еще никогда и нигде, даже в туннеле, заваленном доверху пеплом, – тьму осязаемую, удушливую, без единого, хоть самого крохотного проблеска, без малейшего намека на свет.
– Это Лемур! – встревоженно зашептал Журавль. – Прячь голову!
Раздосадованный, не понимая зачем – и, кстати, куда – прятать голову, Шелк даже не шевельнулся.
«Осознал, что даже не попытался найти что-либо волшебное в…»
Дверь распахнулась. Обернувшись на шум, Шелк успел разглядеть входящего, заслонившего собою почти весь дверной проем, а после дверь увесисто, с лязгом захлопнулась, однако щелчка задвижки за сим не последовало.
– Встань, патера.
Голос советника Лемура оказался глубоким, звучным, бархатным баритоном.
– Мне требуетесь вы оба. Доктор, возьми это.
Глухой, мягкий шлепок…
– Возьми, возьми. Подними.
– Мой медицинский саквояж?! – донесся из темноты голос Журавля. – Откуда он у тебя?
Лемур рассмеялся, и поднимавшийся на ноги Шелк вдруг почувствовал иррациональное желание подхватить его смех – столь заразительный, добродушный, сердечный.
– Ты полагаешь, что мы посреди озера? Нет, ошибаешься. Мы все еще в подземельях, в гроте, однако вскоре снимемся с якорей. Все просто: я переговорил с Кровью, и один из его пилотов привез саквояж. Да, для тебя, патера, у меня тоже есть несколько небольших подарков. Держи, это твое.
Протянув вперед обе ладони, Шелк принял у него четки и подаренный матерью наперсный гаммадион с серебряной цепочкой (и цепочка, и четки оказались спутанными в клубок).
– Благодарю тебя, – откликнулся он.
– Ну и храбр же ты, патера! Для авгура – невероятно, исключительно храбр. Как полагаешь, сумеете ли вы с доктором, действуя заодно, одолеть меня?
– Не знаю.
– Хм-м… вижу, с утратой бога храбрости у тебя поубавилось. А ты, доктор, что скажешь? Вы с авгуром, вместе… а?
– Нет, – ответил Журавль из темноты, со стороны койки.
Ответу его сопутствовал негромкий щелчок застежки.
