– Чего ради, если ему не удалось тебя добудиться? Я предпочла подождать, пока не увижу, что ты на ногах! – Не сводя глаз (вернее, зрячего глаза) с ломтика помидора, майтера Роза облизнула губы, утерла рот рукавом. – Знаешь, где она живет?
Охваченный внезапным приливом весьма прискорбной жадности, Шелк скупо кивнул, сунул горячую половинку помидорного ломтика в рот и принялся с аппетитом жевать. Казалось, он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее.
– Да. Здесь недалеко. Если нужно, пожалуй, дойду.
– Я могу послать Мрамор за патерой Барсом, когда она закончит со стряпней. Она ему и дорогу покажет.
Шелк отрицательно покачал головой.
– То есть ты все же намерен идти… патера?
Последнее слово майтера Роза предварила многозначительной паузой.
Шелк молча кивнул.
– Сковороду забрать?
– Спасибо, не стоит, – ответил Шелк, немедля устыдившись собственного себялюбия. – Мне нужно облачиться. Ризы, воротничок и так далее. А ты, майтера, возвращайся в киновию, не то завтрак пропустишь.
С этими словами он поддел со сковороды еще один, самый маленький ломтик.
– Что случилось с твоей рубашкой?
– Да, верно, и чистую рубашку. Благодарю тебя. Ты права, майтера. Ты совершенно права.
Захлопнув дверь едва ли не перед самым носом майтеры Розы, Шелк запер ее на засов и целиком сунул в рот шипящий на вилке ломтик. Да, этой выходки майтера Роза не простит ему во веки веков, однако прежде он уже натворил добрую сотню непростительных, на взгляд майтеры Розы, вещей. Возможно, зло запятнало его дух навсегда, о чем он глубочайше, самым искренним образом сожалел, однако с практической точки зрения сие ровным счетом ничего не меняло.
Проглотив часть ломтика сразу, он принялся с воодушевлением жевать остальное.
– Ведьма, – негромко, сдавленно каркнула птица со шкафа.
– Лети себе, – пробормотал Шелк, проглатывая разжеванное. – Лети домой, в горы. На волю. Я тебя не удерживаю.
Перевернув оставшиеся ломтики, он еще полминуты подержал сковороду над огнем, проворно (как и рассчитывал, наслаждаясь слегка маслянистым вкусом) покончил с помидорами, соскреб с остатков хлеба пятна плесени, обжарил хлеб в оставшемся масле и съел его, взбираясь по лестнице назад, в спальню.
– Пр-рощай! – прокаркала сзади и снизу вслед ему птица, оккупировавшая верхнюю доску шкафа для съестных припасов. – Пр-рощай! До скор-рого!
Ломелозия лежала навзничь: веки смежены, рот приоткрыт, лицо на фоне черных волос, разметавшихся по подушке, разительно бледно. Склонившийся над нею в молитве, Шелк явственно различал все косточки ее черепа – и заострившиеся скулы, и впалые глазницы, и высокий, странно угловатый, слегка уплощенный лоб. Несмотря на усиливавшуюся дневную жару, матери девочки пришлось до подбородка укрыть ее плотным одеялом из красной шерсти, мерцавшем в ярко освещенной солнцем спаленке, словно раскаленная печь. На лбу Ломелозии поблескивали мелким бисером капельки пота – только он, этот пот, выступавший из пор почти сразу же после того, как ее мать утирала его, и убеждал Шелка, что девочка еще жива.
– Я слышала, как она вскрикнула, патера, будто уколовши палец, – сообщила мать Ломелозии, едва Шелк, взмахнув четками, дочитал последнюю из предписанных на сей случай молитв. – Случилось это посреди ночи, и я решила, что ее мучают страшные сны. Поднялась, пошла поглядеть, что с ней. Вижу: другие детишки все до единого спят, и она тоже. Потрясла ее за плечо, а она глаза приоткрыла – пить, говорит, хочу. Мне бы велеть ей подняться да самой сходить за водой…
– Нет, не стоило, – возразил Шелк.
– Я и не стала, патера, не стала. Дошла до горшка с водой, чашку ей набрала, а она выпила все до капли и снова глаза закрыла. А доктор… доктор к нам не пошел, – слегка запнувшись, добавила мать Ломелозии. – Харза пробовал сбегать за ним, но…
– Постараюсь помочь чем смогу, – понимающе кивнув, пообещал Шелк.
– Если б ты поговорил с ним, патера…
– В прошлый раз он даже на порог меня не пустил, но я попробую.
Мать Ломелозии вздохнула, бросив взгляд в сторону дочери.
– А еще я, патера, у нее на подушке пятнышки крови нашла. Совсем небольшие, только с ростенью и заметила. Думала, это из уха, ан нет… и знобит ее сильно.
Тут Ломелозия, к общему их удивлению, приподняла веки.
– Старик… Страшный, – еле слышно пролепетала она.
Мать подалась к ней.
– Что? Что с тобой?
– Пить… Хочется.
– Принеси ей еще воды, – велел Шелк.
Мать Ломелозии поспешила к дверям.
– Что за старик? Он тебе сделал больно?
– С крыльями…
Взглянув в сторону окна, девочка снова смежила веки.
Семейство Ломелозии обитало не так уж низко – в четырех лестничных пролетах от земли, о чем Шелк, невзирая на боль в лодыжке, одолевший все четыре, помнил гораздо лучше, чем хотелось бы. Поднявшись, он дохромал до окна и выглянул наружу. Грязный и тесный внутренний дворик далеко внизу, над головою – последний, чердачный этаж; сужающиеся кверху стены из желтоватого, выцветшего на солнцепеке голого кирпича…
