«Черный ворон ездил без сирены, крадучись», – читая мою рукопись, говорит моя жена. Её семья страшилась ареста после войны как находившиеся в плену, я же помню времена довоенные, это после войны милицейские машины в самом деле примолкли, а до войны, оповещая о захваченных врагах, давали о себе знать пронзительным сигналом. Тогда же я ждал, как чуда, кавалерии, ряды одномастных коней каждый год проходили на парад прямо у нас под окнами: белые, рыжие, гнедые.
«Ешь кашу, ешь! Начнется война, каши не получишь», – слышал от старших, они не пугали войной, говорили спокойно, словно предупреждали о наступлении следующего дня, и предупреждение, в особенности интонацию, вспоминал, когда переводил Чарльза Сноу: «К середине 30-х годов всякий сознательный человек понимал неизбежность войны»[100]. Песню «Если завтра война» пели, вроде меня, по-детски, не сознавали, о чем поют. Вскоре мать стала будить меня глухой ночью под грозный и мерный голос радио: «Граждане, воздушная тревога», и мы спускались в бомбоубежище возле нашего дома или же шли в метро на станцию Площадь Революции.
Взрывом оказалось повреждено Художественное Училище 905го года, и мать утратила свой диплом, который не успела получить на руки, что сказалось на всей её дальнейшей профессиональной судьбе. Разорвалась бомба и через улицу, на углу Чехова (Малой Дмитровки), в точности там, где Дед Вася встретился с попавшим под пытки зятем Свердлова. Упала бомба в Замоскворечье, на Большой Полянке, где мы с женой много лет спустя, рядом с «падением бомбы», получим квартиру в новом доме, дом снесут к приезду Никсона (был за разрядку и получил импичмент).
В светлый майский день тот же голос провозгласил «Победа!», и меня осенила мысль, заставляющая и сейчас краснеть: «Уроки отменят!» И отменили уроки, и грянул победный салют. Ждали, что по Тверской (бывш. ул. Горького) от Белорусского вокзала до Мавзолея будет расстелен красный ковер, по нему пойдет маршал Жуков, у Спасских ворот Кремля его встретит Сталин. Несбывшиеся слухи выражали необычайный подъём, в День Победы пришло освобождение от гнетущего ужаса.
Люди помоложе, что не помнят войны, случается, поздравляют с «победой над фашизмом». Нет, никто не говорил «Победа над…» Была ПОБЕДА, не чувство торжества, а немыслимое облегчение.
Даже на параде, когда к подножию Мавзолея бросали гитлеровские знамена, триумфаторства не чувствовалось, вынесли страхов, страданий и тягот столько, что не торжествовалось. Торжествовать стали, когда подзабылось, что празднуют, а в победный день не помню, чтобы кто-нибудь произнес враги или немцы. Всю войну, конечно, немцы, немцы, немцы. Для меня и, я думаю, для большинства переживших войну, что фашисты, что немцы, хотя в те же годы у нас справляли юбилеи Гете и Шиллера, мой отец выступал с докладом о немцах, нашей культурой усвоенных. Об отцовских лекциях я вспоминаю, когда читаю или слышу, как на Западе говорят о русской культуре, будто ни Толстой, ни Достоевский, ни Чайковский к русской культуре не принадлежат, Россия это сталинизм и ГУЛАГ.
Во время войны немцев и фашистов не различали. Сейчас подросли полагающие, что нашим солдатам надо было сначала разобраться, в кого они стреляют, в обыкновенных немцев или же в нацистов. Полагающие могли бы сверить свои соображения с книгами непредвзятых свидетелей, зарубежных писателей, видевших нашу страну времен войны. Взять Эрскина Колдуэла, его «Дорогу на Смоленск», американцу было ясно: война есть война, враги есть враги.
Слова
