Соучастие военных времен теперь подсчитывают в процентах и говорят «Мало!», однако нынешние подсчеты и тогдашние представления не совпадают, это и есть расхождение во времени. Пережившие войну, я думаю, не забыли материального присутствия американцев: вездеходы «Виллис», грузовики «Студебеккер», самолеты «Дуглас». Один вид тех машин успокаивал и вселял надежду. Песня английского бомбардировщика звучала заодно с нашими песнями военных лет.
На «Дугласе» мы с матерью летели из Омска в Магнитогорск. Нас двое, самолет пустой, казалось, это всамделишное действо по книге «Из пушки на луну». Болтанка, неведомая нынешним пассажирам. Мне болтанка была нипочем, мать мутило, полет походил на езду по ухабам: не лайнер, плывущий над облаками. «Дуглас» трясло, как телегу, проваливался в ямы воздушные, для нынешних небесных кораблей их нет[102].
Американские машины и вещи стали у нас приметой повседневности, их названия вошли в наш язык. Житейским символом союзничества служили банки свиной тушенки. Как ценилась у нас эта пищевая «валюта», показано в кинофильме Григория Чухрая «Баллада о солдате», тушенка мелькает и в «Ивановом детстве» Андрея Тарковского, хотя там банка поменьше, были консервы меньшего размера, но прямоугольные с ключиком, чтобы открывать, у Тарковского, возможно, вынужденная неточность.
Какой процент в хозяйстве составлял заокеанский деликатес, мы понятия не имели, золотом блестевшие банки – это были дары судьбы, их получали по карточкам. Содержимое распространяло аромат, круживший голову, поглощалось постепенно: жир, мясо и желе с картошкой! И банки не выбрасывались, шли в обиход. Счёт на проценты относится к другому времени, намного позже войны. В 1960-х годах впервые командированный в Америку, решил я проделать герценский опыт, хотел вернуться к вкусовым ощущениям давних времен и ради военных воспоминаний попробовать spam – тушенку. Однако найти ту, что производилась, оказывается, специально для нас, не смог, а сегодня, возможно, мы и не стали бы такую тушенку есть.
«Америку», журнал двух форматов, крупного и карманного, вместе с газетой «Британский союзник» отец приносил с работы, эту иностранную печать на русском языке я читал: нападок по нашему адресу там не было, и американцы, и англичане судили о себе. До решительного перелома в ходе войны английский издатель Фредерик Варбург придерживал выпуск оруэллианского «Скотного двора»[103]. Дома антисоветских книг я не видал, увидел в Университете, когда приехала первая английская студенческая делегация и привезла биографию Джорджа Оруэлла, о котором мы понятия не имели. Понятие имел Алик Парфенов, уже аспирант. «Смотри, что они привезли», – говорит, и я посмотрел: общеобразовательные брошюрки, одна – о Шекспире, другая о каком-то Оруэлле.
Мы о многом, вошедшем в мировой оборот, не имели понятия. Один из английских студентов нам сообщил, что он специализируется в антропологии, и мы потащили его в Музей Анучина, по соседству с нашим факультетом. Ходил он ходил по залу, рассматривая черепа, и спрашивает: «Зачем вы меня сюда привели?» Но разве он не антрополог? А он специалист по
Осведомленность Алика, несравненная с моей политической невинностью, не защитила его от стрелы Амура, пущенной с английской стороны изучавшей русский язык студенткой из Кембриджа, и Алика сочли нужным срочно, как можно дальше, вывести из зоны обстрела. Если бы нас спросили, мы, я думаю, затруднились бы ответить, была ли это политическая провокация или невольное влечение сердец между нашим видным молодцем и очаровательной англичаночкой. Годы и годы спустя, референтом ИМЛИ, иду в библиотеке по коридору, узкому, не могу обойти движущуюся впереди меня женскую фигуру, однако по некоторым признакам узнаю, и чуть было не вскрикнул: «Дебора!» В следующую секунду подумал и воздержался: обветшавшее напоминание о прежней миловидности. Встреча нанесла бы нам взаимную рану.
